Глава 33. Мария

Андрей находит безлюдную набережную. Глушит двигатель. Тишину нарушает только далёкий гул города и хруст снега под колёсами.

– Что случилось, Машка? – его голос жёсткий, готовый к бою.

Тогда я рассказываю. Без слёз. Монотонно, как зачитываю протокол. Сообщение. Фото. Халат. Его испуг. Моя игра.

Его голос дрожит от ярости.

– Тварь! Я сейчас вернусь, я ему всю морду... – он бьёт кулаком по рулю.

– Нет, – мой голос звучит твёрже его. Холодная ясность – мое новое оружие. – Бить – это слишком легко. Это ничего не докажет. Он будет вилять. Говорить, что шутка, что фото старое.

– Так что?! – он почти кричит от бессилия.

– Мне нужно удостовериться. Застать их так, чтобы не осталось сомнений. Ни у меня. Ни у него. Ни у кого.

Я поворачиваюсь к нему. В его глазах я вижу отражение своих – голубых, всегда ясных, а теперь наполненных стальным, беспощадным блеском. Я больше не жертва. Я – судья. И палач.

– Побудь со мной час. А потом мы вернёмся. И я зайду одна.

Час тянется мучительно. Мы молчим. Пьём воду из одной бутылки. Я не плачу. Я коплю силы. И холодную ярость.

В девять мы возвращаемся. Андрей остаётся в машине.

– Я буду ждать. Позвони, если что...

– Спасибо, Андрюш. За всё.

Лифт поднимается медленно. Сердце бьётся ровно, как метроном. Рука не дрожит. Ключ входит в замок плавно. Поворачиваю.

Прихожая говорит больше слов. Пара женских сапог на высоком, тонком каблуке, брошенных посреди пола. И музыка. Тихая, джазовая, чувственная. Не наш плейлист. Её. Та самая, которую она впаривала всем в машине, когда мы ездили загород.

Снимаю куртку. Иду по коридору бесшумно, как привидение в собственном доме.

Дверь в гостиную приоткрыта. Картина, которую я вижу, навсегда врежется в память.

При свете одного торшера и десятка зажжённых ароматических свечей (её подарок на прошлый Новый год, я их никогда не зажигала) – они. На моём диване. Под моим пледом.

Дима полулежит, без футболки, в домашних штанах. Его рука обнимает за плечи Елену. Она – в моём шелковом халате, сброшенном с одного плеча. Её голова на его груди. Его пальцы лениво перебирают её распущенные волосы.

На столике – бутылка дорогого виски (подарок его клиента, который он «берёг на особый случай»). Два бокала. Тарелка с клубникой (я не покупала). И пузырёк с маслом для массажа.

«Мой день рождения отмечают», – горькая ирония проносится в голове.

Но главное – не это. Главное – атмосфера. Сытая, ленивая, домашняя близость после. Не пойманные на горячем, а устроившиеся. Удобно устроившиеся в моей жизни, на моём диване, в моём воздухе.

На полу, рядом, валяется чёрное кружевное бельё.

Они чувствуют себя в полной безопасности на ближайшие два часа. Хозяевами.

Я делаю шаг. Скрип половицы.

Два лица, озарённые пламенем свечей, поворачиваются ко мне. Сначала – оцепенение. Полное непонимание, как в их идеальный мирок могла ворваться реальность. Потом у Димы – паническая, животная вина. У Елены – испуг, быстро сменяющийся наглой защитой.

Молчание. Оно громче музыки, гуще запаха свечей.

– Маша... – хрипит Дима, пытаясь сбросить с себя Елену, как одеяло.

– Молчи, – говорю я тихо. Голос режет тишину, как лезвие по шёлку. Я смотрю не на него. Я смотрю на Елену. На МОЙ халат на её плечах. На её бельё на МОЁМ полу. – Ни слова.

Разворачиваюсь и ухожу. Не хлопаю дверью. Закрываю её мягко, с тихим щелчком замка. Этот звук – громче любого крика. Это звук конца.

Спускаюсь к Андрею. Сажусь в машину. Он смотрит на моё лицо и всё понимает.

– Всё, – говорю я, и это единственное слово, на которое у меня остались силы. – Всё кончено. Вези меня к маме. К детям.

Он заводит двигатель, и мы уезжаем. Я не оглядываюсь на окна своей квартиры. Там уже не мой дом. Там – могила. А у меня есть дети. И теперь – война.