Глава 40. Мария

Восьмое марта в холдинге «Apex Grand» – событие с размахом. Фойе превращается в оранжерею, воздух густой от запаха роз и мимозы. Эллочка в розовом жакете раздает подарки от профсоюза с видом благодетельницы. Ко мне подходят коллеги, вручают скромные букеты, желают «женского счастья». Я улыбаюсь, благодарю. Внутри – тишина. «Женское счастье». Где-то я уже слышала эту фразу. Кажется, в день свадьбы.

Я почти добралась до своего кабинета с охапкой цветов, когда его голос останавливает меня у самой двери.

– Полянская.

Поворачиваюсь. Александр. В руках у него нет букета. Только планшет и его обычное, слегка раздраженное выражение лица, будто все эти цветы и улыбки лично ему мешают работать.

– Александр Валентинович. С праздником, – говорю я иронично, намекая на то, что неплохо бы между делом и меня поздравить на словах.

– Какой ещё праздник? – он бросает короткий взгляд на мою цветочную ношу. – День весеннего обострения и коммерциализации стереотипов. Я ненавижу эту показуху.

Я чувствую, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Его цинизм сегодня кажется не грубым, а… освежающим.

– А мне нравятся цветы, – парирую я, открывая дверь в кабинет, чтобы сбросить охапку.

– Цветы завянут через три дня. А хороший ужин останется приятным воспоминанием, – говорит он, следуя за мной и прикрывая дверь, отсекая шум общего праздника.

Я замираю, разворачиваясь к нему. Он стоит, опершись о косяк, и смотрит на меня с тем знакомым, оценивающим взглядом.

– Восьмое марта – дурацкий праздник, – повторяет он, как будто выносит окончательный вердикт. – Но ужин в хорошем ресторане – всегда хорошая идея. Если, конечно, у вас нет других планов. Детей, например.

Он подаёт это не как просьбу, не как заигрывание. Он подаёт это как выбор. Равному. Деловое предложение. И в его тоне нет ни капли неуверенности. Есть вызов. «Справишься? Или снова спрячешься за детей?»

Месяц назад я бы отказалась. Сказала бы что-то колкое про «идеальную семью» и ушла. Но сейчас… Сейчас я чувствую эту новую, зыбкую, но реальную свободу. Я – разведённая женщина. Мои дети под присмотром у бабушки. И этот мужчина, каким бы циничным и опасным он ни был, только что вспомнил о моих детях, чтобы дать мне лазейку для отказа. Но лазейка – это унижение. А выбор – сила.

В его глазах я вижу не только вызов. Вижу едва уловимый интерес. Не хищнический. Человеческий. Он ждёт. Не уверен в моём ответе.

– Боюсь, что как раз дети – мой единственный сегодняшний план, – говорю я, наблюдая, как в его взгляде гаснет та самая искра. Но я не заканчиваю. – Но, поскольку они с радостью променяли меня на бабушкины блины и мультики, мой вечер, как ни странно, свободен.

Он замирает на секунду, потом уголок его рта дёргается.

– Значит, я вынужден вас вытащить. Чтобы вы не сидели в одиночестве, жалея себя. Это плохо сказывается на работоспособности.

– Вы так заботитесь о производительности компании, – говорю я, и в моём голосе звучит та самая, забытая за месяцы, лёгкая ирония.

– Исключительно, – бросает он в ответ и называет время и место. Дорогой ресторан, о котором я знаю только по статьям в глянцевых журналах. – Не опаздывайте.

Вечером, глядя на своё отражение в зеркале лифта, я ловлю себя на мысли, что не нервничаю. Нет того привычного трепета «а как я выгляжу?», «а что он подумает?». Есть простое любопытство. И странное чувство – я иду на свидание. Не на «встречу», не на «ужин с начальником». На свидание. С мужчиной, который меня интересует. И это не страшно. Это… приятно.

Он уже там, у столика у окна. Вид на ночную Москву за стеклом – ещё один его «не-подарок». Он встаёт, когда я подхожу, и его взгляд скользит по мне – быстрый, цепкий, профессиональный. Как будто оценивает дизайн новой модели автомобиля.

– Время выдержали, – констатирует он, отодвигая стул. – Я уже начал волноваться, что вы передумали.

– И что бы вы сделали? – спрашиваю я, садясь.

– Приехал бы за вами. Деловые вопросы не терпят отлагательств, – парирует он, и в его глазах вспыхивает знакомый азарт. Он садится напротив, и официант приносит меню. Он отмахивается: «Я уже всё заказал. Надеюсь, вы не вегетарианка?»

Разговор сначала вертится вокруг работы, но он ловко уводит его в сторону. Неожиданно спрашивает про мою учёбу в МГУ, про диплом, про научного руководителя. Не для галочки. Он слушает. Задаёт уточняющие вопросы. Спорит со мной об одной экономической теории. Это не комплимент. Это – диалог. На равных. И это пьянит сильнее любого вина.

Когда официант уносит десертные тарелки, он достаёт из внутреннего кармана пиджака два узких бумажных билета.

– Вот, – говорит он, кладя их передо мной. – На выставку Петрова-Водкина в Третьяковке. Там есть его ранние, малоизвестные эскизы. Вы как-то упоминали, что вам нравится его «Купание красного коня». Может, будет интересно.

Я беру билеты. Они ещё тёплые от его тела. Это не подарок. Это – внимание. Он запомнил. Не дату рождения, не размер одежды. А случайную фразу о любимом художнике. Я смотрю на него.

– Спасибо. Это… неожиданно.

– Не благодарите. Мне самому интересно, – он отводит взгляд, делая глоток вина. И в этом жесте – не смущение, а нежелание быть пойманным на сентиментальности.

В этот момент я ловлю себя на мысли, которая приходит с кристальной ясностью: мне с ним хорошо. Не просто комфортно. Не потому что безопасно. Интересно. Я не защищаюсь. Я не ищу подвох в каждом слове. Я просто… наслаждаюсь вечером, вином, его умом, этим видом из окна и тем, что я здесь. По собственному выбору.

После ужина мы выходим, и он помогает мне надеть пальто. Его пальцы не касаются меня, но он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань своей блузки. Чувствую его дыхание у себя над головой. Воздух вокруг нас сгущается, наполняется его запахом – древесины, кожи, чего-то острого и мужского. Я замираю на секунду, застряв в этой ловушке из ткани и его близости. Инстинктивно хочется отпрянуть. Но тело отказывается слушаться. Наоборот, каждая клетка будто тянется к этому теплу, к этой силе, что стоит в сантиметрах.

Он поправляет воротник пальто, и его пальцы на секунду скользят по моей шее ниже линии волос. Искра. Быстрая, жгучая, пробегает по позвоночнику и растворяется где-то внизу живота, оставляя после себя сладкую, тёплую дрожь. Я резко отстраняюсь, делаю шаг вперёд, к двери. «Спасибо», – бормочу я, даже не оборачиваясь. «Не за что», – слышу я его голос, который кажется ниже и глубже, чем обычно.

Когда он провожает меня до такси, на прощание не пытается меня поцеловать или даже коснуться. Он просто кивает.

– Спасибо за компанию, Полянская. Было… не скучно.

– Взаимно, Александр Валентинович, – отвечаю я, и в моём голосе нет ни капли дежурной вежливости. – И за билеты отдельное спасибо.

Я сажусь в машину, и он закрывает дверь. Через стекло я вижу, как он стоит на тротуаре, пока такси не трогается. Сильный, уверенный, немного одинокий силуэт на фоне ярких огней.

Всю дорогу в такси я сижу, прижав ладони к горящим щекам, и чувствуя на губах забытую улыбку. Живую. Он не сделал ни одного «правильного» романтического жеста. Он был как всегда самовлюбленным и самоуверенным. И в этом была его странная честность. Он не играл в рыцаря. Он был самим собой. И сегодня этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Впервые за долгие месяцы я засыпаю, думая не о прошлом. А о ближайшей субботе. И о том, что на выставку, наверное, стоит сходить.