Глава 44. Мария

20 марта. Вечер.

Платье – бархатный удар ниже колена, цвет спелой вишни. Прическа – небрежный узел, из которого выбиваются пряди. Я вижу это в отражении темного стекла лифта. Сегодня я не Мария-мать, не Мария-экономист. Я – просто женщина. И впервые за долгие годы это не пугает. Это окрыляет.

Лодочная станция – это шикарное, вытянутое над водой пространство из стекла и стали. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывают ночную Москву-реку, усыпанную бриллиантами огней набережных и мостов. Внутри – полированный светлый дуб под ногами, стилизованные под такелаж подвесные светильники, и вместо скульптур – несколько сияющих концепт-каров, расставленных как драгоценности на бархатных подиумах. Воздух пахнет речной свежестью, смешанной с ароматом дорогой кожи, цветочных композиций и едва уловимым запахом его одеколона – древесины, кожи и чего-то брутально-пряного.

Александр стоит у одной из колонн, беседуя с японскими партнерами. Он не в смокинге – он в идеальном темно-синем костюме, без пиджака, рубашка с расстегнутой на две пуговицы манжетой. Он ловит мой взгляд через все пространство зала. Не прерывая разговора, кивает мне, едва заметно.

Вечер течет, как медленная река за стеклом. Я как организатор всё контролирую: речи, розыгрыши, первый тост. Игорь сегодня какой-то притихший, стоит у бара. Я отмечаю это про себя.

Александр постоянно рядом. Он не говорит ничего лишнего, не касается меня. Но его присутствие – физическая данность.

– Впервые вижу, как Игорь Владимирович пьёт, – замечаю я тихо, наблюдая, как Игорь берет со стойки очередной фужер с коньяком. – И, кажется, слишком усердно.

Александр следует за моим взглядом. Его лицо мгновенно становится каменным.

– Упустил сегодня, – сквозь зубы говорит он. – Ему ни капли нельзя в рот брать. Срывается и уходит в длительный запой. Держался полгода.

В его голосе – раздражение, граничащее с тревогой. Это не тревога партнёра по бизнесу. Это что-то глубже. Почти братская.

– Ты присмотри за ним, – просит он меня вдруг, оборачиваясь. – Если что, уведи куда-нибудь. В кабинет, в подсобку. Только не дай ему опозориться перед всеми здесь.

Я киваю. Мы – команда. Это ощущение греет изнутри.

Звучит медленный, чувственный джаз. Александр протягивает руку. Я кладу свою ладонь в его.

Это не танец. Это разговор. Его рука на моей спине – твёрдое, безошибочное руководство. Мы движемся в такт, но между нами – целая вселенная несказанного. Я чувствую тепло его ладони сквозь бархат, слышу его ровное дыхание у виска. За его спиной – огромное окно и черная гладь реки, отражающая огни. Мы будто танцуем над водой, в самом сердце ночного города. Он прижимает меня чуть ближе, и я не сопротивляюсь. Весь зал, сотни людей, смех, музыка – всё расплывается, теряет фокус. Есть только этот островок из двоих, качающийся на воображаемых волнах. Я закрываю глаза. Он прижимается губами к моему виску. Легко, почти незаметно. Всё идёт туда, куда должно идти.

К Александру стремительно подходит кто-то из акционеров, что-то тревожно шепчет на ухо. Лицо Александра становится сосредоточенным, деловым.

– Мне срочно, – говорит он мне, не отпуская руку. – Полчаса. Максимум час. Не уходи.

И это уже не приказ, а просьба.

– Подожду, – киваю я. – И за Игорем присмотрю.

Он сжимает мои пальцы и уходит быстрым, уверенным шагом к выходу. Я остаюсь одна на краю импровизированной танцплощадки, чувствуя на себе завистливые и любопытные взгляды. Я подхожу к панорамному окну, делаю глоток минеральной воды, пытаясь унять дрожь в коленях. Не от волнения. От желания.

И тут ко мне подкатывает Игорь. Он уже не просто пьян. Он – на той грани, когда человек либо валится с ног, либо начинает изливать душу.

«Маш… Мария Серг… геевна, – заплетающимся языком говорит он. Его глаза мутные, полные какой-то непонятной вины. – Вы… вы просто чудо. Как вы всё… всё это устроили. И как вы с ним…»

Он кивает в сторону, где только что исчез Александр.

– Спасибо, Игорь Владимирович, – вежливо улыбаюсь я, пытаясь взять его под локоть. – Давайте-ка пройдём, присядем. Вы устали.

– Нет, нет, вы не по… понимаете! – он отстраняется, и в его голосе прорывается настоящая, пьяная тоска. – Я… я не могу так больше. Смотрю на вас и… мне стыдно. Он-то… он железный. Ему всё равно. Игра и игра. А я… я не могу.

Внутри всё холодеет ещё до того, как мозг успевает осмыслить.

– Какая игра, Игорь Владимирович? – голос звучит на удивление ровно. – О чём вы?

Он смотрит на меня несчастными, мокрыми глазами.

– Пари, – выдыхает он, и от этого слова у меня сводит желудок. – Новогоднее. Я сказал – она порядочная, семья, дети. Не поддастся. А он… он поспорил, что раск… раскрутит тебя до постели к 23 февраля. И продлил! До 25 мая продлил! Говорит, нельзя бить лежачего, мол, ты после мужа… А сам… я же вижу, как он на тебя смотрит теперь… И всё это игра! Вся его забота, ужин этот ваш… Всё по плану!

В глазах темнеет. Мир застывает. Река за стеклом, огни, музыка – всё превращается в немое кино. Во рту – вкус медной монеты. В желудке – знакомый спазм, который не хочется сдерживать.

Снова. Снова пари. Да что со мной не так? Или с ними?

Александр и Влад. Александр и Дмитрий. И снова Александр. И Игорь.

Это насмешка вселенной? Или какая-то карма, которую я никак не могу отработать?

Всё. Всё, что было – его ирония и помощь, раздражение и восхищение, пиджак на спящую, помощь с квартирой, приближение к моим детям, ужин с видом на Москву, этот танец над водой пять минут назад… Всё было расчерчено по клеточкам. Условный рефлекс хищника на добычу. Осада, как в войне. И я, дура, уже готовая сдать крепость.

Волна ярости, гнева и ненависти ко всему мужскому полу поднимается от пяток к макушке, смывая остатки тепла, желания, глупой надежды. А на её месте появляется только одно – чистая, отточенная, беспощадная месть. Спокойная. Как решение генерала перед атакой. Ну что ж, господа. Война так война. На этот раз без правил и сантиментов.

Я быстро оглядываюсь. Горностаев ещё не вернулся. Игорь передо мной – пьяный, виноватый, слабый. И в его мутных глазах, сквозь стыд, читается то, что было всегда: влечение. Скрытое, подавленное правилами приличия, но настоящее.

План формируется мгновенно, целиком, как вспышка.

Я хватаю Игоря за руку выше локтя, сильно, чтобы он почувствовал.

– Игорь. Со мной. Немедленно.

Мой тон не терпит возражений. Он покорно ковыляет за мной. Я веду его вдоль окна, мимо бара, к служебной двери с табличкой «Служебные помещения. Только для персонала». За ней – узкий коридор, ведущий к подсобкам и кабинету администрации станции. Я вталкиваю его в первую же пустую комнату – что-то вроде кладовой для уборочного инвентаря. Запираю дверь на ключ, повернув его изнутри.

Он прислоняется к стойке с швабрами, глядя на меня с тупым испугом.

– Мария…

– Заткнись, – говорю я тихо, и он замирает.

Я открываю свой маленький клатч, достав оттуда вечный спутник – миниатюрный блокнот в кожаном переплёте и ручку. Отрываю чистый лист, кладу на крышку пластикового ящика и начинаю писать быстрым, чётким почерком.

«Двадцать первого марта две тысячи двадцать… года, – диктую я вслух. – Между И.В. Куницыным и М.С. Полянской заключено пари. Условия: М.С. Полянская обязуется добиться от А.В. Горностаева публичного предложения стать его женой до 24:00 25 мая текущего года. В случае победы М.С. Полянской И.В. Куницын передаёт ей 5% своих акций холдинга «Apex Grand». В случае проигрыша М.С. Полянская предоставляет И.В. Куницыну одну ночь по его усмотрению».

Я поднимаю глаза. Игорь бледен как смерть, трезвея на глазах.

– Ты с ума сошла! Я не… Александр никогда…

– Он сделает, – перебиваю я. Моя уверенность – стальной клинок. – А ты подпишешь. Потому что если откажешься, я выйду в зал и всем расскажу, как два совладельца «Apex Grand» три месяца разыгрывали из себя Ромео, чтобы затащить в постель свою подчинённую, зная, что у неё двое детей и муж-изменник. Твой пиетет к женщинам, Игорь Владимирович, станет корпоративной легендой. Твоя жена узнает последней.

Я вижу, как в его глазах борются ужас, похмелье и какое-то дикое, невероятное оживление. Азарт. Он проиграл одну игру. Ему предлагают другую. Более опасную. Более безумную.

– Ты ненавидишь его, – хрипит он. – Или… нас?

– Это не твоё дело, – говорю я, протягивая ему листок и ручку. – Твоё дело – подписать. И помалкивать. Ни слова Горностаевы. Иначе – скандал. Ты меня понял?

Он берет ручку. Его пальцы дрожат. Он ставит подпись – неразборчивую, пьяную. Я забираю листок, аккуратно складываю его вчетверо и убираю в клатч. Контракт заключён.

– Теперь иди в туалет, умойся ледяной водой и приди в себя. И запомни: с сегодняшнего дня ты ничего не помнишь о нашем разговоре. Для всех ты просто перебрал. Но у меня есть вещественное напоминание с твоей подписью. Знай это.

Я открываю дверь и выхожу в коридор первой, не оглядываясь. Сердце стучит ровно, мерно, как метроном. Ни страха, ни сомнений. Только холодная, сосредоточенная мощь.

Возвращаюсь в зал. Музыка снова живая, ритмичная. Я вижу вошедшего Александра. Он ищет меня глазами, и когда находит – его напряжённое лицо смягчается. Он улыбается. Искренне, по-настоящему. Той улыбкой, которая за последние недели стала для меня драгоценной.

Раньше это сердце ёкнуло бы. Теперь оно – кусок льда в груди.

Я встречаю его взгляд. И медленно, очень медленно, растягиваю губы в ответную улыбку. Такую же тёплую, такую же обещающую. Я вижу, как его глаза загораются в ответ, отражая огни города.

Он приближается, уже готовый что-то сказать, взять меня за руку.

А внутри меня разворачивается стальной боевой веер. План за планом. Ход за ходом.

Война объявлена, Александр Валентинович. И первое правило моей войны – проигравший не будет знать, что его убили, до самого последнего момента.

Я поднимаю подбородок и делаю шаг навстречу, к нему и к началу своей мести.