Глава 8

«Мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу.

Боливару не снести двоих…» – пауза и вздох:

«Жаль, что твоя гнедая сломала ногу Боливару…»

Шутка неизвестного, прочитавшего О.Генри

«Дороги, которые мы выбираем»

Кира

Инга усадил меня на скамейку, взял из рук ухват и поставил рядом со своим ведром. Сел рядом, снял панамку и внимательно посмотрел в глаза.

– Как ты? Сильно досталось?

– За тебя испугалась. Скажи, зачем все это?

– Глупость и любопытство. Развлечение.

– Но мы же люди. Живые. Разве с нами так можно?

– Нельзя, Киреныш, нельзя.

Он замолчал. Было заметно, что он хочет что-то сказать, но не знает как начать.

Я решила помочь.

– Говори. Не бойся. Я с тобой. Не предам, не отступлюсь.

– Я уезжаю.

– Когда?

– Завтра утром.

– Вернешься?

– Нет. Не в этом году. И не в следующем.

– Это из-за меня?

– Отец беспокоится. Мне нельзя попадать в неприятности. Собираюсь поступать в юридический и должен иметь безупречную характеристику, иначе не примут. Это очень серьезно, всю жизнь к этому готовился. Буду юристом, как папа. Прости, что так получилось.

– И мы никогда не увидимся? Даже в Москве?

– Не знаю. Нет.

– И все это закончится, так и не начавшись?

Он молчал. Я все поняла. Он сдался!

Я резко встала и вырвала из его рук панамку, напялила на себя, взяла свой ухват и пошла в поселок. Он не остановил.

Что не так? Только что он нес меня на руках, писал К+И, а теперь это холодное, «прости, что так получилось»!

Не буду плакать! Не буду!

Но слезы ручьем потекли по лицу. Сняла панамку, вытерла слезы, высморкалась, постаралась взять себя в руки. Не получилось. Ком в горле рос, хотелось кричать, плакать навзрыд. Почти ничего не видя перед собой, побежала к дому.

Ингмар

– Папа, ты доволен? Выходи, я видел тебя.

– Ты все правильно сделал, сынок, – сказал отец, выходя из-за колонны, – Не нужно тебе это сейчас. Посмотри, на кого ты похож? Я принес твои брюки. Они там, у велосипеда.

Сейчас принесу.

Отец осторожно начал спускаться вниз. С этой стороны не было лестницы. Я перемахнул через перила и пошел следом. Какая разница, где переодеваться?

Я увидел наш велосипед сразу, как зашел в беседку, а потом заметил и отца. Поэтому посадил Киру спиной к той колонне, за которой он встал. Нельзя было устраивать демарш при нем, ничего бы кроме скандала я не получил, поэтому решил сказать те слова, что он хотел услышать.

Жаль, что обидел Киру. Теперь нужно решать проблему, как увидеться с ней. Не хочу объясняться в письме. Я должен видеть глаза.

– Во сколько мы завтра уезжаем?

– Машина придет в пять утра.

Весь вечер отец был рядом, контролировал, как собираю вещи, помогал увязать книги, которые я взял почитать на лето, не отходил ни на шаг. Не давал возможности подумать, все время говорил.

Когда я собрался пойти погулять с Диком, попросил не уходить со двора. Сам сел с газетой на веранде. Черт, он караулит меня!

Соседи уже не донимали. Как поняли, что скорого ареста ждать не надо, (папа устроил ликбез и популярно объяснил о презумпции невиновности), так и разошлись по своим домам. Но все равно были начеку!

Шансов улизнуть со двора не предвиделось, Марта тоже получила нагоняй, к ней не сунешься, мальчишек, что бегают за забором, просить передать записку нельзя, они тоже участники скандала, мигом отнесут куда не надо. Что же делать? Записку написал еще днем, когда зашел в туалет.

Надо было видеть, как я ее писал! Снял с гвоздя всю пачку газетных прямоугольников, что так аккуратно нарезала тетка, выбрал тот, где поля пошире, расположил на колене и… уронил карандаш в дырку. Пришлось вернуть бумагу на место и пойти в дом за другим.

Отец подозрительно наблюдал, как я хожу туда-сюда.

– Живот болит, – пояснил я.

Он кивнул головой и крикнул:

– Марта, что у нас есть от живота?

– У кого болит? – откликнулась та.

– У Ромео.

Я опять зашел в будку с сердечком. На этот раз получилось нормально: «Жду тебя в три часа ночи в беседке. Вопрос жизни и смерти. Твой Боливар».

Я специально так написал, она знала этот пароль. Когда-то Кира загнала в ногу крючок, и мы никак не могли остановить кровь. Ей было больно и страшно, поэтому я пытался отвлечь ее, рассказывая «Дороги, которые мы выбираем». А все началось с фразы «Боливар не вынесет двоих», когда раненая Кирюха взгромоздилась мне на спину, а ведро с уловом пришлось оставить на берегу. Тогда мы решили, что Боливар будет нашей тайной. Вот и пригодилась детская договоренность.

Кира

Ба сразу поняла, что меня опять обидели. Она сидела у двери с лопатой и поднялась, когда я зашла во двор.

– Можешь спрятать лопату. Больше не придут мазать дверь. Это была Галка, – буркнула я, поставив возле нее ухват, и прошла в свою комнату. Она, не выпуская свое оружие, поспешила следом.

– Что случилось?

– Ничего.

– Я же вижу.

– Ба, я потом расскажу, посплю и расскажу, – плюхнулась прямо в одежде на кровать и накрыла голову подушкой.

Она еще немного потопталась, но потом тихо закрыла дверь и ушла.

Я позволила своим слезам пролиться. Рыдала в подушку, била ее кулаками, ненавидела себя, поселок, море. Хотела к маме. Не заметила, как уснула.

Проснулась, в комнате было темно. Спросонья не могла понять вечер сейчас или ночь. Полоска света под дверью показала, что ба не спит. Оправив одежду, пошла к ней. Она опять сидела у открытой двери с лопатой и держала ее как древко знамени, поставленное у ног.

– Сильнее, сильнее три, – сказала она кому-то. С той стороны двери послышались скребущие звуки и сопение. Я подошла к бабушке, та улыбнулась мне.

– Кирюш, мы скоро закончим.

Из-за двери показалось красное лицо Галчонка. В руке, которой она вытерла пот со лба, было мочало. Глаза испуганные. Мне даже стало ее жалко, но я быстро убила это чувство, напомнив себе, что бывшая подруга сама же дверь и испортила.

– Не останавливайся, – скомандовала бабуля и хлопнула черенком лопаты об пол.

Я улыбнулась. Ба, сидящая на стуле с грозным видом напомнила мне Зевса-громовержца на троне.

Галка скрылась за дверью, и оттуда послышались шаркающие звуки и ворчание.

– Узурпаторша, Салтычиха, буржуйка.

– А за буржуйку, – протянула ба, – еще порог вымоешь.

За дверью застонали.