Глава 6 · Проблемы

Многие люди, собираясь переезжать в другой дом, думают, что это — приятнейшее приключение, которое доставит им немалое удовольствие, однако их надежды далеко не всегда оправдываются.

Новоселам предстоит обращаться к услугам электриков, столяров, строителей, маляров, поставщиков холодильников, газовых плит, электроприборов, а также обойщиков, портних, которые подошьют занавески, мастеров, которые их повесят; а кроме того, потребуется настелить линолеум, обзавестись новыми коврами — для этого тоже придется прибегать к услугам соответствующих лиц. Мало того, что на каждый день намечалось какое-нибудь определенное дело, так являлись еще не меньше четырех визитеров из числа тех, которых давно перестали ждать либо о намеченном визите которых давно позабыли.

Случались, однако, и такие моменты, когда Таппенс со вздохом облегчения провозглашала, что то или иное дело наконец закончено.

— Похоже, что наша кухня теперь в полном порядке, — сказала как-то она. — Вот только никак не могу найти подходящего вместилища для муки.

— А что, — спросил Томми, — это так важно?

— Конечно. Видишь ли, мука обычно продается в трехфунтовых пакетах, и она никак не помещается в обычные банки. А они такие красивые и аккуратные: на одной изображена розочка, на другой — подсолнечник, но помещается в них не больше фунта. Страшная глупость.

Через некоторое время возникала очередная идея.

— «Лавры», — сказала однажды Таппенс. — Какое глупое название для дома. Совершенно непонятно, почему это вздумалось назвать дом «Лавры». Здесь нет никаких лавров. Было бы гораздо более естественным название «Платаны». Платаны здесь действительно прекрасные.

— А раньше, как мне говорили, он назывался «Лонг-Скофилд».

— Это название, похоже, не несет в себе какого-то скрытого символического смысла.

— Так что же такое Скофилд и кто до этого жил в нашем доме?

— Мне кажется, их фамилия Уэдингтоны. Ничего не разберешь, — подытожила Таппенс. — Уэдингтоны, потом Джонсы, которые продали дом нам. А кто был до этого? Блэкморы? А можно предположить, что когда-то домом владели Паркинсоны. Ведь их так много. Я постоянно натыкаюсь на этих Паркинсонов. Видишь ли, я не упускаю случая выяснить что-нибудь о них. Вполне возможно, что появится вдруг какая-то ценная информация, которая поможет нам… ну, поможет в решении нашей проблемы.

— Похоже, что проблемой теперь именуют все на свете. Итак, проблема Мери Джордан, так?

— Не совсем. Существует проблема Паркинсона, проблема Мери Джордан и, наверное, еще куча других проблем. «Мери Джордан умерла не своей смертью», а следующее сообщение гласит: «Это сделал один из нас». Что же имелось в виду — один из членов семьи Паркинсонов или кто-то, кто просто жил в доме? Можно предположить, что было два или три основных члена семьи, а потом старшие Паркинсоны, да еще тетушки Паркинсонов, у которых могли быть совсем другие фамилии, или племянники и племянницы Паркинсонов тоже с разными фамилиями. А ведь в доме жили еще горничная, служанка, кухарка, наверняка и гувернантка, а может быть, еще и приходящая прислуга, выполнявшая разные случайные работы, — впрочем, это было слишком давно, в те времена приходящих прислуг не держали, — одним словом, полный дом народу. В те времена в домах обитало гораздо больше людей, чем сейчас. Итак, Мери Джордан могла быть служанкой, или горничной, или даже кухаркой. Но почему кому-то понадобилось, чтобы она умерла не своей смертью? Я хочу сказать, кому-то нужно было, чтобы она умерла, в противном случае нельзя было бы сказать, что она умерла не своей смертью, ее смерть считалась бы естественной, разве не так? Послезавтра утром я снова отправляюсь со светским визитом, будем пить кофе.

— Ты чуть ли не каждое утро ездишь куда-нибудь пить кофе.

— Ну и что, это совсем неплохой способ познакомиться с людьми, которые живут по соседству. Наша деревушка совсем небольшая. А люди постоянно рассказывают о своих старых тетушках или старинных знакомых. Я постараюсь расспросить миссис Гриффин, ее, по-видимому, считают важной персоной в этих краях. Мне кажется, она железной рукой правит этим приходом. Ты и сам это видишь. Викария она держит прямо-таки в ежовых рукавицах, так же как и доктора, и его помощницу, приходскую медицинскую сестру, а также всех остальных.

— А не может ли тебе помочь эта приходская сестра?

— Не думаю. Ее уже нет в живых. Я хочу сказать: той, что была при Паркинсонах, нет в живых, а та, что работает сейчас, находится здесь совсем недавно. И местные дела ее не интересуют. Я даже не уверена, что она вообще знает о существовании Паркинсонов.

— Господи, — в отчаянии проговорил Томми, — как бы мне хотелось, чтобы мы могли забыть об этих Паркинсонах.

— Ты хочешь сказать, что тогда у нас не было бы никаких проблем?

— О господи! — воскликнул Томми. — Снова проблемы.

— Это все Беатриса, — сказала Таппенс.

— При чем тут Беатриса?

— Это она стала употреблять это слово. Собственно, даже не она, а Элизабет. Поденщица, которая приходила к нам убирать до Беатрисы. Она приходила ко мне и говорила: «О, мэм, могу я с вами поговорить? Вы понимаете, у меня проблема». А потом по четвергам стала ходить Беатриса и, наверное, переняла от нее это слово. У нее тоже появились проблемы. Речь идет о тех или иных неприятностях, только теперь их модно называть проблемами.

— Ну ладно, — сказал Томми. — На этом и согласимся. У тебя проблемы. У меня проблемы. У нас у обоих проблемы.

Он удалился с тяжелым вздохом.

Таппенс медленно сошла вниз по лестнице, качая головой. Ганнибал подошел к ней, виляя хвостом и морща нос в предвкушении удовольствия.

— Нет, Ганнибал, — сказала Таппенс. — Ты уже погулял. Тебя уже выводили утром.

Ганнибал дал ей понять, что она ошибается, никакой прогулки не было.

— Ты самый лживый пес на свете. Я не знаю другого такого обманщика, — сказала ему Таппенс. — Ты ходил гулять с папочкой.

Ганнибал сделал еще одну попытку — различными позами он стремился убедить свою хозяйку, что собака вполне может погулять еще раз, если только хозяйка согласится принять его точку зрения. Разочаровавшись в своих устремлениях, он поплелся вниз по лестнице и тут же принялся громко лаять и изображать серьезное намерение ухватить за ногу растрепанную девицу, которая орудовала «Гувером»[2198]. Он терпеть не мог этого «Гувера», и ему совсем не нравилось, что Таппенс так долго разговаривает с Беатрисой.

— Не позволяйте ему на меня бросаться, — сказала Беатриса.

— Он тебя не укусит, он только делает вид, что собирается.

— А я боюсь, что однажды он все-таки меня цапнет, — сказала Беатриса. — Кстати, мэм, могу я с вами поговорить, хотя бы минутку? У меня проблема.

— Я так и думала, — сказала Таппенс. — Что же это за проблема? Между прочим, не знаешь ли ты какую-нибудь семью — нынешнюю или из тех, кто жили здесь раньше, — по фамилии Джордан?

— Джордан, дайте подумать. Нет, право, не могу ничего сказать. Джонсоны здесь, конечно, были. Одного из констеблей определенно звали Джонсоном. И еще одного почтальона. Джордж Джонсон. Это был мой дружок, — сообщила она, смущенно захихикав.

— И ты никогда не слышала о Мери Джордан, которая умерла?

Беатриса только с удивлением посмотрела на Таппенс и покачала головой, снова берясь за пылесос:

— У вас тоже проблемы?

— Ну а что за проблема у тебя?

— Надеюсь, вам не очень неприятно, что я у вас спрашиваю, мэм, но я оказалась в довольно странном положении, вы понимаете, мне ужасно неприятно…

— Ну, говори скорее, а то мне нужно уходить, я приглашена в гости.

— Да, я знаю, утренний кофе у миссис Барбер, да?

— Верно. Так говори скорее, что у тебя за проблема.

— Понимаете, это жакет. Хорошенький такой жакетик, просто прелесть. Я увидела его у Симонса, зашла и примерила, и он мне ужасно понравился. Там, правда, было небольшое пятнышко, внизу, у самой подшивки, но я подумала, ничего в этом страшного нет. Во всяком случае, я поняла…

— Прекрасно, — сказала Таппенс. — И что же дальше?

— Я подумала, что он из-за пятнышка стоит так дешево, понимаете? Вот я его и купила и очень радовалась. Но когда пришла домой, я нашла в кармане ценник, и на нем стояло не три семьдесят, а целых шесть фунтов. Мне, мэм, это очень не понравилось, и я просто не знала, что делать. Я вернулась в магазин — вы понимаете, я решила, что нужно вернуть жакет и объяснить, что я не собиралась делать ничего такого, — а эта девушка, которая мне его продала, — симпатичная такая девушка, ее зовут Глэдис, да, только не знаю, как фамилия, — но, во всяком случае, она страшно расстроилась, а я ей сказала: «Ничего страшного, я просто доплачу, что полагается». А она говорит: «Это невозможно, я уже все записала в книгу». Я-то не знаю, что это означает. Может быть, вы понимаете?

— Да, мне кажется, я понимаю, — сказала Таппенс.

— Так вот, она и говорит: «Нет, это никак невозможно, потому что у меня будут неприятности».

— Почему, собственно, у нее будут неприятности?

— Вот и я подумала то же самое. Ну, я хочу сказать, я ведь заплатила меньше, чем полагается, и принесла вещь назад, почему же у нее должны быть из-за этого неприятности? Она сказала, что если она проявила небрежность и не заметила, что в кармане жакета лежит не тот ценник, и если из-за ее небрежности мне пришлось заплатить неправильную сумму, то ее за это выгонят с работы.

— Сомневаюсь, что до этого может дойти, — сказала Таппенс. — Мне кажется, ты поступила совершенно правильно. Не знаю, что еще можно было сделать.

— Ну а вышло все по-другому. Она так расстроилась, начала кричать, плакать и все такое, поэтому я снова забрала жакет и ушла, а теперь не знаю, обманула я магазин или нет, — словом, просто не знаю, что делать.

— Видишь ли, — сказала Таппенс. — Я уже слишком стара и не знаю, как нужно себя вести в этих магазинах — все стало так странно и непонятно. И цены странные, и вообще все не так, как раньше. Но я бы на твоем месте все-таки заплатила эту разницу, может быть, просто отдала бы деньги этой девушке… как там ее зовут… кажется, что-то вроде Глэдис? А она может положить деньги в кассу или куда там полагается.

— Ах, нет, даже не знаю, мне, пожалуй, не хочется этого делать. Вы понимаете, она ведь может просто взять эти деньги себе, а если она это сделает, будет очень трудно что-нибудь доказать: а что, если это я украла деньги, а я ведь ни за что не стала бы их красть. Их украла бы Глэдис, ведь правда, а я не уверена, что ей можно доверять. О господи!

— Да, — сказала Таппенс. — Жизнь — это сложная штука, верно? Мне очень жаль, Беатриса, но, мне кажется, ты должна сама решить, как тебе следует поступить. Если ты не можешь доверять своей подруге…

— Она мне вовсе не подруга, просто я иногда что-нибудь покупаю в этом магазине. А с ней так приятно разговаривать. Но она мне не подруга. Мне кажется, у нее уже были неприятности, там, где она работала раньше. Говорят, что, продавая вещи, она отдавала не все деньги, а только часть, остальное же утаивала.

— Ну, в таком случае, — сказала Таппенс, приходя в отчаяние, — я бы вообще не стала ничего делать.

Она это сказала столь решительным тоном, что Ганнибал решил принять участие в дискуссии. Он оглушительно залаял на Беатрису и бросился в атаку на «Гувера», которого считал своим личным врагом. «Не верю я этому „Гуверу“, — сказал Ганнибал. — Очень мне хочется его искусать».

— Ах, да успокойся ты, Ганнибал. Перестань лаять. И не смей никого и ничего кусать, — велела ему Таппенс. — Я ужасно опаздываю.

И она убежала из дому.

«Всюду проблемы», — говорила себе Таппенс, спускаясь по Садовой дороге. Идя по этой дороге, она уже не в первый раз задавалась вопросом: были ли когда-то прежде вокруг этих домов сады? Это казалось маловероятным.

Миссис Барбер встретила ее очень радушно. Она подала на стол восхитительные на вид пирожные.

— Какие изумительные эклеры! — сказала Таппенс. — Вы покупали их у Бетерсби?

— О нет, их испекла моя тетушка. Она просто удивительная женщина. Умеет печь такие вкусные вещи, что просто прелесть.

— А ведь готовить эклеры очень трудно, — сказала Таппенс. — Мне, по крайней мере, это никогда не удавалось.

— Для этого нужен особый сорт муки. В этом, мне кажется, заключается весь секрет.

Дамы пили кофе и рассуждали о трудностях изготовления различных сортов домашнего печенья.

— Мы тут недавно говорили о вас с мисс Болланд, миссис Бересфорд.

— Ах вот как, — сказала Таппенс. — С мисс Болланд?

— Она живет недалеко от дома викария. Ее семья издавна живет в этих краях. Она нам рассказывала о том, как приезжала сюда девочкой. Ей здесь очень нравилось, и она всегда с радостью ждала этих поездок. Там, в саду, такой изумительный крыжовник, говорила она. И еще слива-венгерка. Теперь этот сорт вывелся, его почти нигде не встретишь — я имею в виду настоящую венгерку. Сливы встречаются, но вкус у них совсем другой, ничего похожего на настоящую венгерку.

Дамы еще поговорили о фруктах, у которых нынче совсем другой вкус, чем бывало прежде, когда они были детьми.

— У моего двоюродного деда были сливы-венгерки. И даже не одно дерево, а несколько, — сказала Таппенс.

— О да, конечно. Это, наверное, у того самого, что был каноником в Энчестере? А здесь у нас был каноник по фамилии Гендерсон, он жил с сестрой, как мне кажется. Очень печальная история. Однажды они ели печенье с тмином, я имею в виду его сестру, и у нее семечко попало не в то горло. Во всяком случае, случилось что-то в этом роде, она подавилась, никак не могла его выкашлять, так и умерла. О, как это печально! — Миссис Барбер сокрушенно покачала головой и после короткой паузы продолжала: — Ужасно печально. Таким же образом умерла одна моя кузина. Подавилась кусочком баранины. Это часто случается, как мне кажется, а еще люди умирают от икоты, потому что никак не могут перестать икать. Не знают, наверное, известного стишка, — объяснила она. — «Икота, икота, ступай за ворота; три раза икнешь да чашку возьмешь, всего и заботы — вот и нет икоты». Только, конечно, нельзя дышать, когда говоришь этот стишок.