3

Я всегда в какой-то мере питал интерес к полицейской работе отца, но мог ли я предположить, что когда-нибудь мне доведется испытать самую непосредственную, личную заинтересованность.

Моего старика (как я называл отца) я еще не успел повидать. Когда я приехал из аэропорта, его не было дома, а приняв ванну, побрившись и переодевшись, я поторопился на свидание с Софией. Но теперь, когда я вернулся домой, Гловер доложил, что отец у себя в кабинете.

Он сидел за письменным столом и хмуро взирал на лежавший перед ним ворох бумаг. Когда я вошел, он вскочил:

— Чарльз! Давненько мы с тобой не виделись!

Свидание наше, после пяти лет военной разлуки, разочаровало бы француза. На самом же деле радость встречи была искренней и глубокой. Мы со стариком очень любим и неплохо понимаем друг друга.

— Есть немного виски, — предложил он. — Скажешь, когда хватит. Прости, что меня не было дома, когда ты приехал. Я по макушку в работе. Тут одно чертовски сложное дело раскручивается.

Я откинулся на спинку кресла и закурил.

— Аристид Леонидис? — спросил я.

Брови его сдвинулись к переносице. Он кинул на меня зоркий взгляд. Голос его прозвучал вежливо, но сурово:

— Кто тебе сказал, Чарльз?

— Стало быть, я прав?

— Откуда у тебя такие сведения?

— Получена информация.

Старик выжидательно молчал.

— Информация, можно сказать, прямо из первых рук.

— Давай, Чарльз, объяснись.

— Тебе это может не понравиться, — начал я наконец. — Там, в Каире, я встретил Софию Леонидис. Влюбился в нее. И собираюсь жениться. Я видел ее сегодня. Мы недавно обедали в ресторане.

— Она с тобой обедала? В Лондоне? Интересно знать, как она ухитрилась туда попасть? Все семейство просили — разумеется, вполне деликатно — не покидать дом.

— Совершенно верно. Она спустилась по трубе из окна ванной.

Губы старика дрогнули в усмешке.

— Судя по всему, — заметил он, — весьма находчивая молодая особа.

— Ничего, не огорчайся, твои полицейские тоже ребята расторопные, — утешил я его. — За ней до самого ресторана «Марио» следовал симпатичный парень армейского типа. Я буду фигурировать в отчете, который он тебе представит: рост сто семьдесят пять сантиметров, волосы каштановые, глаза карие, костюм темно-синий в узкую полоску и так далее.

Старик пристально на меня смотрел.

— Это… серьезно? — спросил он.

— Да, серьезно, папа.

Последовало недолгое молчание.

— Ты против? — спросил я.

— Я не был бы против еще неделю назад. Семья с хорошим положением, девушка с деньгами… да и я знаю тебя. Ты, как правило, не так легко теряешь голову. Но сейчас…

— Что, папа?

— Все, может быть, еще обойдется, если…

— Что если?

— Если убийство совершил тот, кто и требуется.

Вот уже второй раз за вечер я слышал эту фразу. Во мне проснулось любопытство:

— И кто же это такой?

Отец бросил на меня острый взгляд:

— А что тебе вообще известно?

— Ничего.

— Ничего? — удивился он. — Разве девушка тебе не рассказала?

— Нет… Она сказала, что пусть лучше я увижу все со стороны.

— Интересно, почему так?

— Разве это не ясно?

— Нет, Чарльз. По-моему, не ясно.

Он прошелся взад-вперед по кабинету, хмуря брови. Какое-то время назад он раскурил сигару, но она успела потухнуть — до такой степени старина был встревожен.

— Что ты вообще знаешь об этой семье? — выпалил он.

— Пропасть! Знаю, что был старик и куча сыновей, внуков и родня жены. Всех ответвлений я не усвоил. — Я помолчал. — Придется тебе, отец, обрисовать обстановку.

— Хорошо. — Он уселся на место. — Значит, так, начну с начала — с Аристида Леонидиса. Он приехал в Англию, когда ему было двадцать четыре года.

— Грек из Смирны.

— И это тебе известно?

— Да, но это, в общем, и все.

Дверь отворилась, Гловер возвестил, что пришел старший инспектор Тавернер.

— Он ведет это дело, — пояснил отец. — Его полезно повидать. Он изучал их семью вплотную. Знает про них куда больше меня.

Я спросил, взялся ли Скотленд-Ярд за это дело по просьбе местной полиции.

— Суинли Дин относится к Большому Лондону, они подпадают под нашу юрисдикцию.

Я кивнул. В комнату уже входил старший инспектор Тавернер. Я знал его с довоенных времен. Он горячо приветствовал меня и поздравил с благополучным возвращением.

— Я знакомлю Чарльза с общей картиной дела, — объяснил старик. — Поправьте меня, Тавернер, если я собьюсь. Леонидис приехал в Лондон в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом. Открыл ресторанчик в Сохо. Ресторанчик стал приносить доход. Леонидис открыл второй. Скоро ему принадлежало семь или восемь ресторанов. И все окупались с лихвой.

— Никогда не сделал ни одной ошибки, за что бы ни брался, — вставил старший инспектор.

— Он обладал природным чутьем, — продолжал отец. — В результате он стоял почти за всеми модными лондонскими ресторанами. Дальше он занялся ресторанным делом по-крупному.

— Он стоял и за многими другими предприятиями, — добавил Тавернер. — Торговля подержанной одеждой, магазин дешевых ювелирных изделий и масса всего другого. Разумеется, — добавил он задумчиво, — он всегда был пройдохой.

— То есть мошенником? — спросил я.

Тавернер покачал головой:

— Нет, я не это имею в виду. Бестия — да, но не мошенник. Закона никогда не нарушал. Но ухитрялся придумать тысячи уловок, чтобы закон обойти. Он урвал большой куш даже во время войны, а уж на что был стар. Никогда ничего противозаконного, но уж если он за что-то взялся — значит, сочиняй скорей новый закон. Но пока вы сочиняли новый закон, он успевал затеять следующий бизнес.

— Не слишком обаятельный субъект, — заметил я.

— То-то и оно, что очень обаятельный. Понимаете, он обладал индивидуальностью. И смотреть-то, кажется, не на что, прямо гном какой-то — маленький, уродливый, но в нем чувствовался магнетизм. Женщины в него так и влюблялись.

— Выбор первой жены всех удивил, — вмешался отец. — Он женился на дочери сельского сквайра, главы охотничьего общества.

Я удивленно поднял брови:

— Деньги?

Старик покачал головой:

— Нет, брак по любви. Она познакомилась с ним, когда заказывала свадебный ужин для своей подруги, и влюбилась в него. Повторяю, он был очень обаятельный. Его экзотичность, энергия — вот что ее, наверное, привлекло. Ей до смерти надоело ее сельское окружение.

— И брак получился счастливым?

— Как ни странно, очень. Конечно, ее и его друзья не сочетались — еще не наступили те времена, когда деньги смели все классовые различия, — но это их не смущало. Они стали обходиться без друзей. Аристид построил свой несуразный дом в Суинли Дин, они поселились там и родили восьмерых детей.

— Вот уж поистине семейная хроника.

— Старый Леонидис поступил весьма умно, выбрав Суинли Дин. Тогда этот пригород только начинал входить в моду. Вторую и третью площадку для гольфа еще не сделали. Суинли Дин населяли старожилы, страстно привязанные к своим садикам и полюбившие миссис Леонидис, и дельцы из Сити, которые мечтали завязать деловые отношения с самим Леонидисом, так что выбор знакомых у них был богатый. Так они и жили, наслаждаясь счастьем, пока она не умерла от пневмонии в тысяча девятьсот пятом году.

— Оставив ему восьмерых детей?

— Один умер в младенчестве. Двоих сыновей убили во время этой войны. Одна дочь вышла замуж, уехала в Австралию и там умерла. Незамужняя дочь погибла в автокатастрофе. Еще одна умерла года два назад. В живых осталось двое — старший сын Роджер, женатый, но бездетный, и Филип, женатый на известной актрисе. У них трое детей — твоя София, Юстас и Жозефина.

— И все они живут в этих… как там? В «Трех фронтонах»?

— Да. У Роджера Леонидиса квартиру разбомбило в самом начале войны. Филип с семьей поселился там в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. И еще имеется пожилая тетка, мисс де Хевиленд, сестра первой миссис Леонидис. Она всегда терпеть не могла своего зятя, однако, когда сестра умерла, она сочла своим долгом принять его приглашение и остаться воспитывать детей.

— И она с большим рвением выполняет свой долг, — заметил инспектор Тавернер. — Но она не из тех, кто склонен менять свое мнение о том или ином человеке. Она всегда неодобрительно относилась к Леонидису и его способам ведения дел.

— Словом, народу полон дом, — сказал я. — И кто же, по-вашему, убил?

Тавернер покачал головой.

— Рано, — сказал он, — рано отвечать на этот вопрос.

— Оставьте, Тавернер, я уверен, вы кого-то подозреваете. Мы ведь с вами не в суде.

— Это верно, — мрачно отозвался Тавернер. — Но до суда дело и вообще может не дойти.

— Вы хотите сказать, что это не убийство?

— Нет, тут сомневаться не приходится. Его отравили. Но, сами знаете, какая морока с этими отравлениями. Доказательства добыть не так-то просто — дело деликатное. Все факты могут указывать в одном направлении.

— Вот это я и хочу от вас узнать. Вы уже, наверное, составили себе определенное мнение?

— Да, есть одна очень убедительная версия. Знаете, как бывает: все сходится, улики как нарочно подбираются. Но я почему-то не уверен. Дело мудреное.

Я обратил умоляющий взор на старика. Он медленно проговорил:

— Как ты знаешь, Чарльз, когда речь идет об убийстве, очевидное решение обычно и есть правильное. Старый Леонидис женился вторично десять лет назад.

— В семьдесят семь?

— Да, на молодой двадцатичетырехлетней женщине.

Я присвистнул:

— Что за молодая женщина?

— Работала в кафе. Вполне приличная особа, красивая, но несколько вялого, анемичного вида.

— Это и есть ваша убедительная версия?

— А как бы вы думали, сэр? — проговорил Тавернер. — Сейчас ей всего тридцать четыре, возраст опасный. Она уже привыкла к роскошному образу жизни. К тому же в доме живет молодой человек. Учитель внуков. На войне не был — то ли сердце неважное, то ли еще что. Дружба у них — водой не разольешь.

Я задумался, глядя на него. Старая знакомая песня. По испытанному образцу. Вторая миссис Леонидис, как подчеркнул отец, особа в высшей степени порядочная. Но сколько убийств совершалось именем порядочности!

— Чем его отравили? — полюбопытствовал я. — Мышьяком?

— Нет. Результатов анализа мы еще не получили, но доктор считает, что это эзерин.

— Несколько необычно, правда? Наверняка нетрудно проследить, кто покупал.

— Нет, не тот случай. Лекарство-то его собственное. Глазные капли.

— Леонидис страдал диабетом, — пояснил отец. — Ему делали регулярные уколы инсулина. Инсулин продается в пузырьках с резиновой крышечкой. Игла для подкожных инъекций вводится через крышечку внутрь пузырька, и содержимое набирается в шприц.

Я догадался, что последует дальше.

— И в пузырьке оказался не инсулин, а эзерин?

— Совершенно верно.

— И кто делал укол? — спросил я.

— Жена.

Теперь я понял, что подразумевала София, говоря «убил тот, кто требуется». Я задал еще один вопрос:

— Семья в хороших отношениях со второй женой?

— Нет. Кажется, в ссоре.

Все становилось яснее и яснее. И все-таки инспектор Тавернер был явно неудовлетворен.

— Что вам тут не нравится? — настаивал я.

— Если убила она, мистер Чарльз, ей было так просто вернуть потом на место пузырек с инсулином. Вот чего я в толк не возьму: почему она этого не сделала.

— Да, казалось бы, чего естественнее. И много в доме инсулина?

— О да, полные пузырьки, пустые пузырьки… Подмени она пузырек, и доктор нипочем не заподозрил бы, что дело нечисто. Ведь очень мало известно о признаках отравления эзерином. И поэтому доктор, думая, что дело в неправильной дозировке, сделал проверку на инсулин и таким образом обнаружил, что это вовсе не инсулин.

— Стало быть, — задумчиво проговорил я, — миссис Леонидис либо очень глупа, либо очень хитра.

— То есть…

— Она, может быть, и рассчитывала на то, что уж за такую дуру вы ее не примете. Какие есть варианты? Есть еще подозреваемые?

— Фактически любой из домашних мог это сделать, — ответил старик невозмутимо. — В доме всегда был большой запас инсулина, по крайней мере на две недели вперед. С одним из пузырьков можно было произвести нужные манипуляции, а потом незаметно подсунуть обратно, зная, что рано или поздно до него дойдет очередь.

— Насколько я понимаю, любой имел доступ к инсулину?

— Его никто не запирал, пузырьки стояли в ванной на половине Леонидиса — на определенной полке в аптечке. Все передвигались по дому свободно, когда и куда хотели.

— Веский мотив?

Отец вздохнул:

— Милый Чарльз, Аристид Леонидис был сказочно богат! Он, правда, перевел изрядную часть денег на своих близких при жизни, но, возможно, кому-то захотелось иметь еще больше.

— И больше всех захотелось нынешней жене. А у ее молодого дружка есть деньги?

— Нет. Беден, как церковная мышь.

И тут меня осенило. Я вспомнил строчку, которую приводила София. Вспомнил почти весь детский стишок:

— А как вам миссис Леонидис? — спросил я Тавернера. — Что вы о ней думаете?

Он ответил с расстановкой:

— Трудно сказать… очень трудно. Ее не сразу раскусишь. Тихая такая, молчаливая, не знаешь, что она думает. Но она привыкла жить в роскоши, это точно. Напоминает мне кошку, пушистую, ленивую, мурлыкающую кошку… Я, правда, ничего против кошек не имею. Они животные симпатичные. — Он вздохнул: — Доказательства — вот что нам нужно.

«Да, — подумал я, — нам всем нужны доказательства того, что миссис Леонидис отравила своего мужа — нужны Софии, нужны мне, нужны старшему инспектору Тавернеру».

И тогда все будет как нельзя лучше. Но София не была ни в чем уверена, я не был уверен, и, думаю, инспектор Тавернер тоже не был уверен…