10
Пробуждение происходило так постепенно, что я не сразу понял, что спал.
Сперва я ощутил аромат цветов. Перед моими глазами маячило какое-то белесое пятно. Лишь по прошествии нескольких секунд я сообразил, что смотрю на чье-то лицо — лицо висело в воздухе на расстоянии полуметра от меня. По мере того как ко мне возвращалось сознание, зрение тоже прояснялось. Висящее перед моими глазами лицо не утратило своих гоблинских черт — круглое, выпуклый лоб, зачесанные назад волосы, маленькие, как бусинки, черные глазки. Но теперь оно соединялось с телом — маленьким и тощеньким. Бусинки пристально разглядывали меня.
— Привет, — сказало существо.
— Привет, — ответил я, моргая.
— Я — Жозефина.
Я и сам уже пришел к этому заключению. Сестре Софии, Жозефине, было, как я решил, лет одиннадцать-двенадцать. Невероятно уродливая девочка и очень похожая на своего деда. Не исключено также, что она унаследовала и его умственные способности.
— Вы — жених Софии.
Я признал правильность этого утверждения.
— Но явились вы сюда вместе со старшим инспектором Тавернером. Почему?
— Он мой знакомый.
— Да? Мне он не нравится. Я ему ничего не расскажу.
— Не расскажешь — чего?
— Того, что знаю. Я много чего знаю. Я люблю разузнавать про людей.
Она уселась на ручку кресла, продолжая меня разглядывать. Мне стало не по себе.
— Дедушку ведь убили. Это вам уже известно?
— Да, — кивнул я. — Известно.
— Его отравили. Э-зе-рином. — Она старательно выговорила слово. — Интересно, правда?
— Можно сказать и так.
— Нам с Юстасом очень интересно. Мы любим детективные истории. Мне всегда хотелось быть сыщиком. Теперь я сыщик. Я собираю улики.
В этом ребенке было и впрямь что-то дьявольское.
Она возобновила атаку:
— Человек, который пришел со старшим инспектором, тоже ведь сыщик? В книгах пишут, что переодетого сыщика всегда можно узнать по сапогам. А этот носит замшевые ботинки.
— Старые порядки меняются.
Жозефина истолковала мое замечание по-своему.
— Да, — сказала она, — теперь нас ждут большие перемены. Мы переедем в Лондон, будем жить на набережной Виктории. Маме давно этого хотелось. Она будет довольна. Папа тоже, я думаю, не будет возражать, раз книги переедут вместе с ним. Раньше он не мог себе этого позволить. Он потерял кучу денег на «Иезавели».
— На Иезавели? — переспросил я.
— Да. Вы ее не видели?
— А-а, это пьеса? Нет, не видел. Я жил за границей.
— Она недолго шла. Честно говоря, она полностью провалилась. По-моему, маме абсолютно не подходит роль Иезавели, а вы как думаете?
Я подвел итог своим впечатлениям о Магде. Ни в персикового цвета неглиже, ни в сшитом на заказ дорогом костюме она не вызывала ассоциации с Иезавелью, но я готов был поверить, что существуют и другие Магды, которых я еще не видел.
— Возможно, и не очень подходит, — осторожно ответил я.
— Дедушка с самого начала говорил, что пьеса провалится. Он говорил, что не станет вкладывать деньги в постановку всяких исторических религиозных пьес. Он говорил, что кассового успеха она иметь не будет. Но мама ужасно была увлечена. Мне-то пьеса, в общем, не очень понравилась. Совсем не похоже на ту историю, которая в Библии. У мамы Иезавель была совсем не такая скверная. Горячая патриотка и даже симпатичная. Скучища несусветная. В конце, правда, все исправилось — ее выбросили из окна. Но псов не было, и ее не сожрали. Жалко, правда? Мне как раз больше всего нравится место, где ее сжирают псы. Мама говорит, что на сцену собак не выпустишь, а мне все-таки непонятно — почему. Можно ведь взять дрессированных собак. — Жозефина с чувством продекламировала: — «…И не нашли от нее ничего, кроме кистей рук».[2430] А отчего они не съели кисти рук?
— Понятия не имею.
— Кто бы подумал, что собаки так разборчивы. Наши так совсем неразборчивы. Едят все, что попало.
Жозефина еще несколько минут размышляла над этой библейской загадкой.
— Жалко, что пьеса провалилась, — заметил я.
— Да, мама жутко расстроилась. Рецензии в газетах были просто кошмарные. Когда она их прочитала, она стала плакать, плакала весь день и бросила поднос с завтраком в Гледис. Гледис отказалась от места. Очень было весело.
— Я вижу, ты любишь драму, Жозефина, — заметил я.
— Вскрытие делали, — продолжала Жозефина, — чтобы узнать, из-за чего дедушка умер. Для полиции это ЧП, но, по-моему, от этих букв только путаница. ЧП еще значит «член парламента», правда? И еще «чистопородный поросенок», — добавила она задумчиво.
— Тебе жаль дедушку? — спросил я.
— Не особенно. Я его не очень любила. Он мне не позволил учиться на балерину.
— А тебе хотелось стать балериной?
— Да, и мама тоже хотела, чтобы я занималась, и папа был не против, но дедушка сказал, что из меня проку не будет.
Она соскочила с ручки кресла на пол, скинула туфли и попыталась встать на носки, или, как это говорится на профессиональном языке, — на пуанты.
— Надевают, конечно, специальные туфли, — объяснила она, — и все равно на концах пальцев иногда бывают жуткие нарывы. — Она снова влезла в туфли и спросила небрежным тоном: — Нравится вам наш дом?
— Скорее нет.
— Наверное, его теперь продадут. Если только Бренда не останется в нем жить. Да и дядя Роджер с тетей Клеменси теперь, наверное, не уедут.
— А они собирались уехать? — Во мне проснулось любопытство.
— Да, они должны были уехать во вторник. Куда-то за границу. На самолете. Тетя Клеменси купила новый чемодан, знаете — такие легкие, как пух.
— А я и не слыхал, что они хотели ехать за границу.
— Да, никто не знал. Это был секрет. Они договорились никому до отъезда не говорить и собирались оставить дедушке записку. Но, конечно, не прикалывать к подушечке для иголок. Так только в старомодных романах делают жены, когда уходят от мужей. Сейчас это выглядело бы глупо, ни у кого теперь нет подушечек для иголок.
— Да, разумеется. Жозефина, а ты не знаешь, почему дядя Роджер хотел… уехать?
Девочка бросила на меня искоса хитрый взгляд:
— Знаю. Это имеет отношение к фирме дяди Роджера в Лондоне. Я не уверена, но думаю, он что-то прикарманил.
— Откуда ты это взяла?
Жозефина подошла поближе и засопела мне прямо в лицо:
— В тот день, когда дедушку отравили, дядя Роджер долго-предолго сидел с ним взаперти. Они говорили, говорили… Дядя Роджер все повторял, что он всегда был никчемный, и подвел дедушку, и что дело не в самих деньгах, а в сознании, что он оказался недостоин дедушкиного доверия. Он был в жутком состоянии.
Я глядел на Жозефину, и меня обуревали смешанные чувства.
— Жозефина, — сказал я, — тебе никогда не говорили, что подслушивать под дверью нехорошо?
Жозефина энергично закивала:
— Конечно, говорили. Но ведь если хочешь что-то узнать, приходится подслушивать. Спорим, что старший инспектор Тавернер тоже подслушивает. Вы не думаете?
Я представил себе эту картину. Жозефина запальчиво продолжала:
— И во всяком случае, тот, который в замшевых ботинках, точно подслушивает. Они роются в чужих столах, читают чужие письма и разузнают чужие секреты. Но только они очень глупые! Они не знают, где искать!
Жозефина говорила все это с чувством превосходства. А я был так недогадлив, что пропустил намек мимо ушей. Малоприятная девочка продолжала:
— Мы с Юстасом много чего знаем, но я знаю больше, чем он. И ему не скажу. Он говорит, будто женщина не может стать сыщиком. А я говорю, может. Я все запишу в записную книжку, а потом, когда полиция окончательно станет в тупик, я явлюсь и скажу: «Я вам открою, кто убийца».
— Ты читаешь много детективов, Жозефина?
— Горы.
— Ты, очевидно, думаешь, что знаешь, кто убил дедушку?
— Да, думаю. Но мне не хватает еще нескольких улик. — Помолчав, она добавила: — Старший инспектор Тавернер считает, что убила дедушку Бренда, верно? Или Бренда с Лоуренсом вместе, потому что они влюблены друг в друга.
— Ты не должна говорить таких вещей, Жозефина.
— Почему? Они же влюблены.
— Не тебе об этом судить.
— Почему? Они пишут друг другу любовные письма.
— Жозефина! Откуда ты это знаешь?
— Я читала. Ужас какие сентиментальные. Но Лоуренс такой и есть. Струсил и на войну не пошел. Сидел в подвалах и топил котлы. Когда над нами пролетали всякие самолеты-снаряды, он весь зеленел, прямо зеленый делался. Нас с Юстасом это очень смешило.
Не знаю, что бы я на это сказал, но в эту минуту к дому подъехала машина. В мгновение ока Жозефина очутилась у окна и прижала курносый нос к стеклу.
— Кто там? — спросил я.
— Мистер Гейтскил, дедушкин адвокат. Наверное, насчет завещания.
И она в возбуждении выбежала из комнаты, очевидно, чтобы возобновить свою сыщицкую деятельность.
В гостиную вошла Магда и, к моему великому изумлению, направилась прямо ко мне и взяла обе мои руки в свои.
— Мой дорогой, — проворковала она, — какое счастье, что вы еще здесь. Присутствие мужчины так успокаивает.
Она отпустила мои руки, подошла к стулу с высокой спинкой, чуть подвинула его, погляделась в зеркало, взяла со столика маленькую коробочку с эмалью и задумчиво стала открывать и закрывать крышку.
Поза была красивая.
В дверь заглянула София и наставительным тоном прошептала:
— Гейтскил!
— Знаю, — ответила Магда.
Через несколько минут София вошла в комнату в сопровождении невысокого пожилого господина. Магда поставила коробочку на место и сделала шаг ему навстречу.
— Доброе утро, миссис Филип. Я поднимаюсь наверх. Ваш супруг написал мне письмо, будучи в уверенности, что завещание хранится у меня. У меня же из слов покойного мистера Леонидиса создалось впечатление, что оно у него в сейфе. Вам об этом, вероятно, ничего не известно?
— О завещании бедненького дуси-дедуси? — Глаза Магды удивленно расширились. — Нет, конечно. Не говорите мне, что эта негодная женщина там, наверху, уничтожила его.
— Ну-ну, миссис Филип, — он погрозил ей пальцем, — никаких необоснованных обвинений. Вопрос лишь в том — где ваш свекор держал свое завещание?
— Как — где? Он отослал его вам — в этом нет сомнений. После того как подписал его. Он сам так сказал.
— Полиция, как я понимаю, просматривает сейчас личные бумаги мистера Леонидиса. Я хочу поговорить с инспектором Тавернером.
Как только адвокат вышел, Магда вскричала:
— Вот! Значит, она его уничтожила! Я знаю, что я права.
— Пустяки, мама, она не совершила бы такой глупости.
— Совсем это не глупость. Если завещания нет, она получит все.
— Ш-ш, Гейтскил возвращается.
Появился адвокат, с ним Тавернер, а за ними Филип.
— Я понял со слов мистера Леонидиса, — Гейтскил говорил на ходу, — что он поместил завещание в сейф Английского банка.
Тавернер покачал головой:
— Я связался с банком. У них нет никаких личных документов мистера Леонидиса, за исключением некоторых хранившихся у них ценных бумаг.
Филип предложил:
— Но может быть, Роджер… или тетя Эдит… София, будь добра, пригласи их сюда.
Вызванный на совещание Роджер, однако, не пролил света на эту загадку.
— Абсурд, полнейший абсурд, — повторял он, — отец подписал завещание и ясно и четко сказал, что пошлет его на следующий день по почте мистеру Гейтскилу.
— Если память мне не изменяет, — мистер Гейтскил откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, — двадцать четвертого ноября прошлого года я представил мистеру Леонидису проект завещания, составленного согласно его указаниям. Он одобрил проект, вернул мне, и я в свое время послал ему завещание на подпись. По истечении недели я отважился напомнить ему, что еще не получил подписанного и заверенного завещания, и спросил, не хочет ли он что-то в нем изменить. Он ответил, что завещание полностью его устраивает, и добавил, что подписал его и отправил в банк.
— Совершенно верно, — с жаром подхватил Роджер. — Как раз тогда это и было, примерно в конце ноября прошлого года, помнишь, Филип? Как-то вечером отец собрал нас всех и прочитал завещание вслух.
Тавернер повернулся к Филипу:
— Это совпадает с вашими впечатлениями, мистер Леонидис?
— Да, — ответил Филип.
— Очень похоже на «Наследство Войси»,[2431] — заметила Магда. Она удовлетворенно вздохнула. — Мне всегда казалось, что в завещании есть что-то драматическое.
— А вы, мисс София?
— Все происходило именно так, — отозвалась София. — Я прекрасно помню.
— И каковы же были условия завещания? — спросил Тавернер.
Мистер Гейтскил собрался было ответить со всей своей пунктуальностью, но Роджер Леонидис опередил его:
— Завещание было очень простое. Поскольку Электра и Джойс умерли, их имущественная доля вернулась к отцу. Сын Джойса Уильям еще раньше погиб в бою в Бирме, и его деньги отошли отцу. Из близких родственников остались только Филип, я и внуки. Отец объяснил это в завещании. Он оставил пятьдесят тысяч фунтов, не обложенных налогом, тете Эдит, сто тысяч Бренде, ей же этот дом или же купленный вместо этого по ее желанию дом в Лондоне. Остаток он поделил на три части — одну мне, другую Филипу, третью следовало разделить между Софией, Юстасом и Жозефиной. Доли обоих младших оставались под опекой до их совершеннолетия. Кажется, я все правильно рассказал, мистер Гейтскил?
— Да, весьма приблизительно таковы условия документа, который я подготовил, — проговорил мистер Гейтскил ядовитым тоном, уязвленный тем, что ему не дали высказаться самому.
— Отец прочел нам завещание вслух, — продолжал Роджер. — Спросил, нет ли у кого-нибудь замечаний. Ни у кого, конечно, их не было.
— Бренда сделала замечание, — напомнила мисс де Хевиленд.
— Ну как же, — с горячностью произнесла Магда. — Сказала, что не может слышать, как ее любименький старенький Аристид говорит о смерти. У нее, видите ли, мороз по коже. Так она выразилась. Мол, если он умрет, ей не нужны эти ужасные деньги.
— Чистая условность, — заметила мисс де Хевиленд. — Очень типичное высказывание для женщины ее класса.
Замечание было жесткое, полное яда. Я вдруг ощутил, до какой степени она не любит Бренду.
— Очень справедливый и разумный раздел состояния, — резюмировал мистер Гейтскил.
— А что последовало за чтением завещания? — задал следующий вопрос инспектор Тавернер.
— Отец подписал его, — ответил Роджер.
Тавернер слегка подался вперед:
— Как именно и в какой момент подписал?
Роджер беспомощно оглянулся на жену. Клеменси немедленно пришла на помощь. Остальные члены семьи с видимым облегчением предоставили ей говорить.
— Вы хотите знать точно, в какой последовательности все происходило?
— Да, если можно, миссис Роджер.
— Свекор положил завещание на письменный стол и попросил кого-то из нас — Роджера, по-моему, — нажать кнопку звонка. Роджер позвонил. Явился Джонсон, и свекор велел ему привести горничную, Джанет Вулмер. Когда оба они пришли, свекор подписал завещание и попросил слуг поставить свои фамилии под его подписью.
— Процедура правильная, — с одобрением произнес мистер Гейтскил. — Завещание должно быть подписано завещателем в присутствии двух свидетелей, которые обязаны поставить свои подписи под документом. В одно и то же время и в одном помещении.
— А дальше? — не отставал Тавернер.
— Мой свекор поблагодарил их и отпустил. Затем взял завещание, вложил его в длинный конверт и сказал, что отошлет его на следующий день мистеру Гейтскилу.
— Все согласны с точностью описания? — Инспектор Тавернер обвел взглядом присутствующих.
Раздался невнятный гул одобрения.
— Завещание, как вы сказали, лежало на столе. Насколько близко к столу находились присутствующие?
— Не очень близко, вероятно, не ближе пяти метров.
— Когда мистер Леонидис читал вам завещание, он сидел за столом?
— Да.
— Вставал ли он, выходил ли из-за стола после того, как окончил чтение, и до того, как подписал бумагу?
— Нет, не вставал.
— Могли ли слуги прочесть документ, когда расписывались?
— Нет, не могли, — ответила Клеменси. — Свекор прикрыл верхнюю часть завещания листом бумаги.
— Совершенно верно, — подтвердил Филип. — Содержание документа их не касалось.
— Понятно, — протянул Тавернер. — То есть как раз непонятно.
Быстрым движением он извлек длинный конверт и протянул его адвокату.
— Поглядите, — сказал он, — и скажите, что это такое.
Мистер Гейтскил вытащил из конверта сложенный документ и, развернув, воззрился на него с нескрываемым изумлением, поворачивая его и так и этак.
— Удивительная вещь, — проговорил он наконец. — Ничего не понимаю. Где это лежало, если позволено спросить?
— В сейфе, среди других бумаг мистера Леонидиса.
— Да что же это такое, наконец? — возмутился Роджер. — О чем вообще речь?
— Это завещание, которое я подготовил вашему отцу на подпись, Роджер, но… не могу понять, каким образом после всего вами рассказанного оно осталось неподписанным.
— Как? Вероятно, это проект?
— Нет, — возразил адвокат. — Мистер Леонидис вернул мне первоначальный проект, и я тогда составил завещание — вот это самое, — он постучал по нему пальцем, — и послал ему на подпись. Согласно вашим общим показаниям, он подписал завещание на глазах у всех, и двое свидетелей приложили свои подписи… И тем не менее завещание осталось неподписанным.
— Но это просто невозможно! — воскликнул вдруг Филип Леонидис с непривычным для него воодушевлением.
— Как у вашего отца было со зрением? — спросил Тавернер.
— Он страдал глаукомой. Разумеется, для чтения он надевал очки.
— В тот вечер он был в очках?
— Конечно. И не снимал до тех пор, пока не подписал завещания. Я правильно говорю?
— Абсолютно, — подтвердила Клеменси.
— И никто — все в этом уверены? — никто не подходил к столу до того, как он подписал бумагу?
— Я в этом не уверена, — Магда возвела глаза кверху. — Если бы мне удалось сейчас сосредоточиться и представить себе всю картину…
— Никто не подходил, — твердо сказала София. — Дед сидел за столом и ни разу не вставал.
— Стол стоял там же, где сейчас? Не ближе к двери, или к окну, или к драпировке?
— Там же, где стоит сейчас.
— Я пытаюсь представить себе, каким образом могла произойти подмена, — проговорил Тавернер. — А подмена явно имела место. Мистер Леонидис находился под впечатлением, что подписывает документ, который только что читал вслух.
— А подписи не могли быть стерты? — подал голос Роджер.
— Нет, мистер Леонидис. Следы остались бы. Существует, правда, еще одна вероятность: это не тот документ, который мистер Гейтскил послал мистеру Леонидису и который тот подписал в вашем присутствии.
— Исключено, — запротестовал адвокат. — Я могу поклясться, что это подлинник. Наверху в левом углу имеется маленький изъян — он напоминает, если дать волю воображению, крошечный аэроплан. Я его заметил тогда же.
Члены семьи обменялись непонимающими взглядами.
— Чрезвычайно странное стечение обстоятельств, — проговорил мистер Гейтскил. — Совершенно беспрецедентный в моей практике случай.
— Невероятно, — проговорил Роджер. — Мы все были там. Этого не могло произойти.
Мисс де Хевиленд сухо кашлянула:
— Какой смысл твердить «не могло», когда это произошло. Меня интересует теперешнее положение дел.
Гейтскил немедленно превратился в осторожного стряпчего.
— Теперешнее положение дел нуждается в самой точной оценке. Этот документ, разумеется, аннулирует все прежние завещания. Налицо многочисленные свидетели, видевшие, как мистер Леонидис подписывал то, что с чистой совестью считал своим завещанием. Гм. Крайне интересно. Настоящий юридический казус.
Тавернер взглянул на часы:
— Боюсь, я задержал вас и отвлек от ленча.
— Не разделите ли вы его с нами, старший инспектор? — предложил Филип.
— Благодарю вас, мистер Леонидис, у меня свидание с доктором Греем в Суинли Дин.
Филип повернулся к адвокату:
— А вы, Гейтскил?
— Спасибо, Филип.
Все встали. Я как можно незаметнее подошел к Софии:
— Уйти мне или остаться?
Мой вопрос до смешного походил на название викторианской песни.
— Я думаю — уйти, — отозвалась София.
Я поспешил выскользнуть из комнаты вдогонку за Тавернером. И тут же наткнулся на Жозефину, которая каталась на обтянутой байкой двери, ведущей в хозяйственную часть дома. Она явно пребывала в отличном расположении духа.
— Полицейские — дураки, — заявила она.
Из гостиной вышла София:
— Что ты тут делаешь, Жозефина?
— Помогаю няне.
— Ты, наверное, подслушивала.
Жозефина скорчила гримасу и исчезла.
— Горе, а не ребенок, — заметила София.