22

Из-за поворота вышли Роджер и Клеменси и быстрым шагом двинулись нам навстречу. Свободный спортивный пиджак шел Роджеру гораздо больше, чем деловой костюм бизнесмена из Сити. Вид у Роджера был возбужденный и взъерошенный, Клеменси мрачно хмурилась.

— Приветствую вас, — сказал Роджер. — Наконец-то. Я уж думал, они так и не соберутся арестовать эту дрянь. Чего они ждали до сих пор? Слава богу, забрали ее вместе с этим ничтожеством, ее дружком. Надеюсь, их обоих повесят.

Клеменси помрачнела еще больше.

— Веди себя как цивилизованный человек, Роджер, — сказала она.

— Цивилизованный! Какая чушь! Заранее все обдумать, а потом хладнокровно отравить беспомощного, доверчивого старика. И когда я радуюсь, что убийцы пойманы и понесут наказание, ты говоришь, что я нецивилизованный. Да я охотно задушил бы эту женщину собственными руками. Она ведь была с вами, когда полиция за ней приехала? Как она все это восприняла? — спросил он.

— Это было ужасно, — сказала тихо София. — Она от страха едва не лишилась рассудка.

— Поделом.

— Не надо быть таким мстительным, — сказала Клеменси.

— Это я знаю, дорогая, но ты не в состоянии меня понять. Это ведь был не твой отец. А я любил отца. Тебе этого никак не понять. Я его любил.

— Мне следовало бы уже это понять.

— У тебя нет воображения, Клеменси, — сказал Роджер шутливо. — Представь себе, что отравили бы меня.

Я видел, как у нее дрогнули веки и руки нервно сжались в кулаки.

— Не произноси этого даже в шутку, — резко сказала она.

— Ничего, дорогая. Скоро мы будем далеко от всего этого.

Мы пошли к дому, Роджер и София впереди, а мы с Клеменси замыкали шествие. Клеменси сказала:

— Теперь-то, я надеюсь, нам разрешат уехать?

— А вам так не терпится?

— Меня это все измотало, — сказала Клеменси.

Я с удивлением на нее поглядел. В ответ она улыбнулась какой-то слабой, вымученной улыбкой и тряхнула головой:

— Вы разве не видите, Чарльз, что я непрерывно сражаюсь? Сражаюсь за свое счастье. И за счастье Роджера. Я так боялась, что семья уговорит его остаться в Англии и мы будем затянуты в этот семейный клубок и задушены семейными узами. Боялась, что София предложит ему определенный доход и он останется в Англии потому, что это обеспечит больший жизненный комфорт и удобства для меня. Все горе в том, что Роджер не хочет слушать, что ему говоришь. У него свои идеи, и почти всегда неверные. Он ничего не понимает. А в то же время он достаточно Леонидис и поэтому считает, что счастье женщины определяется комфортом и деньгами. Но я все равно буду сражаться за свое счастье — и не отступлю. Я увезу Роджера и создам ему жизнь, которая будет ему по душе, и он больше не будет ощущать себя неудачником. Я хочу его для себя — подальше от них всех… там, где мы будем вдвоем…

Все это было сказано торопливо, с каким-то тихим отчаянием, удивившим и насторожившим меня. Я не замечал прежде, что она на грани срыва, и не представлял себе, каким мучительным и собственническим было ее чувство к Роджеру.

В памяти невольно возникли слова Эдит де Хевиленд: «Люблю, но не делаю кумиров», произнесенные с какой-то особой интонацией. Я так и не понял, имела ли она в виду Клеменси.

Думаю, что Роджер любил отца больше всех на свете, больше, чем жену, несмотря на то что он был сильно к ней привязан. Я впервые понял, каким упорным было желание Клеменси полностью завладеть мужем. Любовь к Роджеру, как я сейчас видел, составляла смысл ее жизни. Он был для нее одновременно и мужем, и возлюбленным, и ее ребенком.

У подъезда остановилась машина.

— Привет, — сказал я, — вот и Жозефина.

Жозефина выскочила из машины, за ней вышла Магда.

У Жозефины была забинтована голова, но выглядела она вполне здоровой.

— Пойду посмотрю, как там мои золотые рыбки, — заявила она и двинулась по направлению к пруду нам навстречу.

— Солнышко, тебе необходимо немного полежать и, может быть, выпить крепкого бульона! — закричала Магда.

— Мама, успокойся, я уже совсем поправилась. И вообще я ненавижу крепкий бульон.

Магда стояла в нерешительности. Я знал, что Жозефину собирались выписать из больницы уже несколько дней назад и задержали ее там только по просьбе Тавернера. Он не мог поручиться за безопасность Жозефины, пока не упрятали под замок подозреваемых преступников.

Я сказал Магде:

— Я думаю, свежий воздух ей будет только полезен. Я присмотрю за ней.

Я догнал Жозефину по дороге к пруду.

— Тут столько всякого происходило, пока тебя не было, — сказал я.

Жозефина не ответила. Близорукими глазами она всматривалась в пруд.

— Не вижу Фердинанда, — пробормотала она.

— Какой из них Фердинанд?

— Такой с четырьмя хвостами.

— Это забавные созданья. А мне нравятся ярко-золотые рыбки.

— Самые обыкновенные.

— А в этих, как молью объеденных, я ничего красивого не вижу.

Жозефина уничтожила меня взглядом:

— Это шебункины. Они очень дорого стоят — гораздо дороже золотых рыбок.

— А тебе неинтересно узнать, что здесь происходило?

— Я и так знаю.

— А ты знаешь, что нашли новое завещание и что дедушка оставил все деньги Софии?

Жозефина кивнула со скучающим видом:

— Мама мне сказала, но я и раньше знала.

— В больнице узнала, это ты хочешь сказать?

— Нет. Я хочу сказать, что знала раньше о том, что дедушка все деньги оставил Софии. Я слышала, как он ей говорил об этом.

— Снова подслушивала?

— Да, я люблю подслушивать.

— Очень стыдно это делать, а кроме того, помни, те, кто подслушивает, могут услышать нелестное о себе.

Она как-то странно на меня поглядела:

— Я слыхала, что он сказал ей про меня, если вы это имели в виду. Няня просто бесится, — добавила она, — когда видит, что я подслушиваю под дверью. Она говорит, что так вести себя не должна настоящая леди.

— Она права.

— Наплевать, — сказала Жозефина. — Сейчас нет настоящих леди. Так сказали по радио в «Клубе смекалистых». Они считают, что это ар-ха-ично. — Она старательно и с расстановкой выговорила незнакомое слово.

Я переменил тему:

— Ты немного опоздала. Самые крупные события произошли только что — инспектор Тавернер арестовал Бренду и Лоуренса.

Я ожидал, что Жозефина, игравшая роль сыщика, будет поражена этой новостью, но она снова со скучающей миной повторила:

— Да, я знаю.

Я пришел в тихое бешенство.

— Ты не можешь этого знать, — сказал я. — Это случилось только что.

— Машина встретилась нам на дороге. Там вместе с Брендой и Лоуренсом сидели инспектор Тавернер и сыщик в замшевых туфлях. Я, конечно, сразу поняла, что их арестовали. Интересно, он сделал необходимое предупреждение? Сами знаете, так полагается.

Я заверил ее, что Тавернер вел себя в строгом соответствии с законом.

— Я вынужден был рассказать ему о письмах, — добавил я извиняющимся тоном. — Я нашел их за баком. Я хотел, чтобы ты сама ему о них сказала, но ты была уже в больнице.

Она осторожно потрогала голову.

— Меня должны были убить, — заявила она удовлетворенно. — Я же вам говорила, что настало время для второго убийства. Баки — негодное место для хранения писем. Я сразу же догадалась, когда увидела, как Лоуренс выходит оттуда. Он ведь не такой человек, чтобы возиться с кранами, трубами, пробками. Поэтому я сразу решила, что он там что-то прячет.

— А я думал… — начал было я, но замолк, услышав властный голос Эдит де Хевиленд, зовущий Жозефину.

Жозефина вздохнула:

— Опять что-то надо. Но я лучше пойду. Никуда не денешься, если зовет тетя Эдит.

Она бегом помчалась через газон, а я не спеша последовал за ней.

Обменявшись короткими репликами с тетушкой, стоявшей на террасе, Жозефина ушла в дом, я же присоединился к Эдит де Хевиленд.

В то утро ей можно было дать все ее годы. Меня поразило ее измученное страдальческое лицо. Видно было, что она устала и ей неможется. Заметив мой озабоченный взгляд, она попыталась улыбнуться.

— На этом ребенке совсем не отразилось ее приключение, — сказала она. — С нее глаз теперь нельзя спускать. Хотя… мне кажется, сейчас это уже не так важно. — Она вздохнула: — Я рада, что все кончено. Но что за безобразная сцена! Если тебя арестовывают за убийство, можно хотя бы держаться с достоинством. У меня не хватает терпения на таких людей, как Бренда, которые впадают в истерику и поднимают визг. У этих людей нет мужества. Лоуренс Браун вообще был похож на загнанного в угол кролика.

Смутное чувство жалости зашевелилось в моей душе.

— Бедняги, — сказал я.

— Да, бедняги. Надеюсь, у нее достанет здравого смысла позаботиться о себе. Я хочу сказать, заручиться хорошими адвокатами и все прочее.

Я подумал, что все это выглядит довольно странно — явная неприязнь, которую вся семья питала к Бренде, и в то же время мелочная забота о том, чтобы она была во всеоружии, когда дело дойдет до защиты.

Эдит де Хевиленд продолжала:

— Сколько это продлится? Сколько времени займет вся процедура?

Я сказал, что точно не знаю. Им предъявят обвинение в полицейском суде, а потом начнется следствие.

— Считайте, три-четыре месяца, а если вынесут обвинительный приговор, тогда еще дадут время для обжалования.

— А вы думаете, будет вынесен обвинительный приговор?

— Не знаю. Не знаю точно, насколько серьезные улики в руках у полиции. У них имеются письма.

— Любовные письма… Значит, все-таки они были любовниками?

— Они были влюблены друг в друга.

Она еще больше помрачнела.

— Мне все это так тяжело, Чарльз. Мне не симпатична Бренда. Прежде я ее очень не любила. Отзывалась о ней достаточно резко. А теперь… теперь я хотела бы, чтобы она получила возможность защитить себя, чтобы она использовала все имеющиеся у нее шансы. И Аристид бы этого хотел. Я чувствую, мне самой придется проследить, чтобы с Брендой поступили по справедливости.

— А с Лоуренсом?

— Ах да, Лоуренс! — Она раздраженно пожала плечами. — Мужчины должны сами о себе заботиться. Но Аристид никогда бы нас не простил, если бы… — Она не закончила фразы. Затем сказала: — Время второго завтрака. Пойдемте.

Я объяснил ей, что еду в Лондон.

— На своей машине?

— Да.

— Хм. А не возьмете ли меня с собой? Насколько я понимаю, разрешено спустить нас с поводка.

— Конечно, я вас возьму, но мне кажется, Магда и София собираются в город после ленча. С ними вам будет удобнее, чем в моей двухместной машине.

— Мне не хочется с ними. Возьмите меня с собой и ничего никому не говорите.

Я был удивлен, но, конечно, выполнил ее просьбу. Мы почти не разговаривали по пути. Я спросил, куда ее отвезти.

— Харли-стрит.[2436]

Предчувствие закралось мне в сердце, но я не хотел задавать ей вопросов. Она сказала:

— Нет. Слишком рано. Высадите меня у «Дебнемз».[2437] Я там позавтракаю и отправлюсь на Харли-стрит.

— Я надеюсь… — начал я и остановился.

— Поэтому я и не хотела ехать с Магдой. Она все так драматизирует, всегда много лишнего шума.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Не жалейте меня. Я прожила хорошую жизнь. Очень хорошую. — Она неожиданно улыбнулась: — И пока она еще не кончилась.