24

Снова начался кошмарный сон.

Я думал об этом, сидя в машине, когда мы с Тавернером ехали из Лондона в Суинли Дин. Это было точное повторение нашего прошлого путешествия.

Тавернер иногда произносил какие-то бранные слова. Я же время от времени твердил тупо и бессмысленно одну и ту же фразу: «Значит, это не Бренда и не Лоуренс. Значит, не Бренда и не Лоуренс».

Верил ли я сам в это? Скорее мне хотелось верить, хотелось уйти от других, более зловещих предчувствий…

Они влюбились друг в друга и писали друг другу глупые, сентиментальные, любовные письма. Они уповали на то, что старый муж Бренды скоро спокойно и тихо отойдет в мир иной, — я даже не был уверен, что они так уж жаждали его смерти. У меня было чувство, что отчаяние и тоска несчастной любви их вполне устраивают, даже больше, чем перспектива будничной супружеской жизни. Бренда вряд ли была страстной женщиной. Для этого она была слишком анемична, слишком пассивна. Она мечтала о романтической любви. Думаю, что и Лоуренс тоже был из тех, для кого несбывшиеся надежды и неясные мечты о будущем блаженстве значат больше, чем утехи плотской любви.

Они попали в ловушку и, насмерть перепуганные, не могли сообразить, как из нее выбраться. Лоуренс сделал невероятную глупость, не уничтожив письма Бренды. Его письма Бренда, очевидно, все же уничтожила. Иначе бы их нашли. И вовсе не Лоуренс положил мраморного льва на дверь прачечной. Это был кто-то другой, чье лицо по-прежнему было скрыто от нас маской.

Мы подъехали к двери. Тавернер вышел, я последовал за ним. В холле стоял какой-то незнакомый мне человек в штатском. Он поздоровался с Тавернером, который сразу же отозвал его в сторону.

Внимание мое привлекла гора чемоданов в холле. На всех чемоданах были бирки с адресом. Пока я смотрел на них, по лестнице спустилась Клеменси. На ней было ее неизменное красное платье, пальто из твида, а на голове красная фетровая шляпа.

— Вы приехали как раз вовремя, чтобы попрощаться, Чарльз, — сказала она.

— Вы уезжаете?

— Да. Мы сегодня вечером едем в Лондон. Самолет завтра рано утром.

Она была спокойна и улыбалась, но глаза глядели настороженно.

— Но сейчас вы ведь не можете уехать.

— Почему не можем? — Голос сразу стал жестким.

— А смерть…

— Смерть няни к нам не имеет никакого отношения.

— Может быть, и нет. Тем не менее…

— Почему вы говорите «может быть, и нет»? Она действительно к нам не имеет отношения. Мы были у себя наверху, складывали остатки вещей. И ни разу не спускались вниз, пока какао стояло на столе в холле.

— Вы можете это доказать?

— Я отвечаю за Роджера, а он за меня.

— И никаких других свидетелей? Не забывайте, вы муж и жена.

Гнев ее вылился наружу.

— Вы невыносимы, Чарльз! Мы с Роджером собираемся уехать — начать новую независимую жизнь. На кой дьявол нам понадобилось на прощание дать яд доброй глупой старухе, не причинившей нам никакого зла?

— Может быть, вы намеревались дать яд кому-то другому?

— Еще менее вероятно, что мы хотели отравить ребенка.

— Но это ведь зависит от того, какой это ребенок. Не согласны?

— Что вы имеете в виду?

— Жозефина не совсем обычный ребенок. Она много знает о людях. Она…

Я запнулся. В дверях, ведущих в гостиную, появилась Жозефина. Она грызла неизменное яблоко, а глаза над его круглым румяным бочком светились каким-то бесовским торжеством.

— Няню отравили, — объявила она. — Точь-в-точь как и дедушку. Интересно, правда?

— Тебя что, это совсем не огорчает? — спросил я сурово. — Ты же очень ее любила, мне кажется.

— Не особенно. Она всегда меня ругала за что-нибудь. Вечно шум поднимала.

— А ты хоть кого-нибудь любишь, Жозефина? — спросила Клеменси.

Жозефина остановила свой гоблинский взгляд на Клеменси.

— Я люблю тетю Эдит, — сказала она. — Я очень даже люблю тетю Эдит. И еще я могла бы любить Юстаса, но только он всегда такой злющий со мной, и ему совсем не интересно разгадывать, кто все это сделал.

— Я советую тебе прекратить эти разгадывания, — сказал я. — Это небезопасно.

— Мне больше ничего не надо разгадывать. Я все знаю.

Воцарилось молчание. Неподвижный торжествующий взгляд Жозефины был устремлен на Клеменси. До моего слуха донесся звук, напоминающий глубокий вздох. Я резко обернулся. На ступеньках, на середине лестницы, стояла Эдит де Хевиленд, но мне казалось, что вздохнула не она. Звук пришел из-за двери, через которую вошла Жозефина.

Прыжком я пересек комнату и распахнул дверь — за ней никого не было.

Я тем не менее был сильно обеспокоен. Кто-то только что стоял за дверью и слышал, что сказала Жозефина. Я вернулся и взял Жозефину за руку. Она по-прежнему жевала яблоко и в упор смотрела на Клеменси. Помимо важного высокомерия, в этом взгляде было какое-то злобное торжество.

Я сказал:

— Пойдем, Жозефина. Нам надо немного поговорить.

Я догадывался, что Жозефина воспротивится, но я был настроен решительно. Я почти насильно дотащил ее до той части дома, где она жила. Там была небольшая комната типа гостиной, которой пользовались в дневные часы и где, я надеялся, никто не потревожит нас. Я привел ее туда и, закрыв крепко дверь, усадил на стул. Затем я пододвинул второй стул и сел так, чтобы видеть ее лицо.

— Ну, а теперь, Жозефина, поговорим откровенно. Итак, что тебе известно?

— Масса всего.

— В этом я не сомневаюсь. У тебя голова, наверное, так забита, что туда уже больше не вмещается никаких сведений — ни нужных, ни ненужных. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, не так ли?

— Конечно, знаю. Я же не глупая.

Я так и не понял, предназначалась ли эта шпилька мне или полиции, но я, не обратив на нее внимания, продолжал:

— Ты знаешь, кто положил яд в твое какао?

Жозефина кивнула.

— Ты знаешь, кто отравил дедушку?

Снова кивок.

— А кто прошиб тебе голову?

Она снова кивнула.

— Тогда вспомни то, что ты знаешь, и расскажи все мне прямо сейчас.

— Не расскажу.

— Ты должна это сделать. Все добытые тобой или подслушанные сведения необходимо сообщить полиции.

— Я ничего не расскажу полиции. Они глупые. Они думают, что это Бренда… или Лоуренс. А я не такая глупая. Я-то знаю прекрасно, что это вовсе не они. У меня давно появилась мысль, кто это мог быть, и я произвела проверку — и теперь я знаю, что была права, — заключила она с радостным удовлетворением.

Я призвал на помощь все свое терпение и начал новую атаку.

— Я не могу не признать, Жозефина, что ты необыкновенно умна, — сказал я.

Она была явно польщена.

— Но скажи сама, какой толк от твоего ума, если тебя не будет в живых и ты не сможешь порадоваться тому, что ты такая умная? Дурочка, разве тебе не понятно, что, пока ты так по-детски все скрываешь, ты находишься в непрерывной опасности?

Жозефина с довольным видом кивнула:

— Конечно, понимаю.

— Ты уже два раза чудом избежала смерти. При первом покушении ты едва не лишилась жизни, а второе стоило жизни другому человеку. И если ты будешь с важным видом расхаживать по дому и объявлять во всеуслышание о том, что тебе известен убийца, будут новые попытки — и погибнешь либо ты, либо кто-то другой. Разве ты этого не понимаешь?

— В некоторых детективах иногда убивают всех подряд, одного за другим, — сказала Жозефина с явным удовольствием. — А в конце преступника ловят только потому, что он или она единственно и остался в живых.

— Но это не детектив. Это «Три фронтона», Суинли Дин, а ты — маленькая глупая девочка, начитавшаяся больше чем нужно всякой ерунды. Я заставлю тебя сказать мне, что ты знаешь, даже если мне придется душу из тебя вытрясти.

— Я всегда могу что-нибудь наврать, — возразила Жозефина.

— Можешь, но не станешь. Собственно, чего ты ждешь?

— Вы не понимаете, — сказала Жозефина. — Может, я вообще никогда не скажу. А может, я люблю этого человека?

Она сделала паузу, как мне показалось, чтобы полюбоваться произведенным эффектом.

— А если я и скажу когда-нибудь, — продолжала она, — то уж сделаю это как надо. Рассажу всех в круг, разберу все с начала до конца, приведу улики, а потом неожиданно скажу: «Это вы!» — Она театральным жестом выбросила вперед указующий перст как раз в ту минуту, когда вошла Эдит де Хевиленд.

— Брось огрызок яблока в мусорную корзину, Жозефина, — сказала она строго. — Где твой носовой платок? У тебя липкие пальцы. Я собираюсь взять тебя прокатиться на машине.

Встретившись со мной взглядом, она многозначительно добавила:

— Ей полезно отсюда уехать на часок-другой… — Заметив, что Жозефина готова взбунтоваться, она сказала: — Мы поедем в Лонгбридж и будем есть мороженое, крем-брюле.

Глаза Жозефины радостно заблестели.

— Две порции, — сказала она.

— Посмотрим. А теперь пойди надень шапочку и пальто и не забудь темно-синий шарф. Сегодня холодно. Чарльз, сходите вместе с ней и подождите, пока она оденется. Не оставляйте ее одну. Мне надо написать пару записок.

Она села за письменный столик, а я эскортировал Жозефину. Если даже Эдит меня бы не предупредила, я все равно бы ходил за Жозефиной хвостом. Я был уверен, что этого ребенка за каждым поворотом подстерегает опасность.

Я только успел критически оглядеть туалет Жозефины, как в комнату вошла София. Она очень удивилась при виде меня:

— Вот уж не ожидала увидеть тебя в роли горничной, Чарльз. Я и не знала, что ты здесь.

— А я еду в Лонгбридж с тетей Эдит, — объявила с важным видом Жозефина. — Мы будем есть мороженое.

— Брр, в такую холодину?

— Крем-брюле прекрасно в любую погоду, — ответила Жозефина. — Чем на улице холоднее, тем от него теплее.

София была хмурая. Я видел, что она чем-то обеспокоена. Бледная, круги под глазами.

Мы вернулись с ней обратно в маленькую гостиную. Эдит промокнула адреса на конвертах и торопливо поднялась.

— Мы отправляемся, — сказала она. — Я велела Эвансу выкатить «Форд».

Она прошла в холл, мы следом за ней.

Мое внимание снова привлекли чемоданы с голубыми бирками. У меня они почему-то вызывали смутную тревогу.

Эдит де Хевиленд сказала:

— Какой прекрасный день, — она натянула перчатки и взглянула на небо. «Форд» уже ждал их перед домом. — Холодно, однако воздух бодрящий. Настоящий английский осенний день. А как хороши эти обнаженные деревья на фоне неба — листочки кое-где еще висят, совсем золотые.

Она помолчала, а потом повернулась и поцеловала Софию.

— Прощай, дорогая, — сказала она. — Не слишком огорчайся. Есть вещи, которые надо принять и пережить.

Затем она сказала:

— Поехали, Жозефина — И села в машину.

Жозефина примостилась на сиденье рядом с ней. Они обе помахали нам рукой, когда машина тронулась.

— Я считаю, что это правильно — увезти на время Жозефину отсюда. Но девочку надо заставить рассказать то, что она знает, София.

— Она, очевидно, ничего не знает. Просто делает вид. Любит напустить на себя важность.

— Все это на самом деле серьезней. Кстати, они выяснили, что за яд был в какао?

— Дигиталис. Тетя Эдит принимала дигиталис от сердца. У нее всегда стоит пузырек с маленькими таблеточками, обычно полный. А сейчас пузырек пустой.

— Но такие вещи надо запирать.

— Она запирает. Но мне кажется, найти ключ для того, кому это понадобилось, труда не составляет.

— А кому это могло понадобиться? Кому? — Я снова поглядел на груду багажа и неожиданно для себя произнес вслух: — Им нельзя уезжать. Нельзя их отпускать.

София смотрела на меня с удивлением:

— Роджера и Клеменси? Уж не думаешь ли ты?…

— А что ты думаешь?

София как-то беспомощно взмахнула руками.

— Не знаю, Чарльз, — сказала она едва слышно. — Я знаю только одно — снова… снова вернулся этот кошмарный сон…

— Да, я тебя понимаю. Те же слова пришли мне в голову, когда мы ехали сюда с Тавернером.

— Потому что это и есть настоящий кошмар. Ходить среди близких людей, смотреть на их лица… и вдруг увидеть, как эти лица меняются… и перед тобой уже совсем другой человек, не тот, кого ты знаешь, незнакомый, жестокий…

Она вдруг закричала:

— Давай выйдем на улицу, Чарльз, давай выйдем! На улице не так страшно… Я боюсь оставаться в доме…