Глава 9

Пилот подошел к ним.

— Садитесь в фургон, — сказал он. — И поторапливайтесь. Еще многое нужно сделать, а мы и так выбились из графика.

Вздрогнув, Хилари нервно поднесла руку к горлу. Нитка жемчуга порвалась под ее напрягшимися пальцами. Она собрала рассыпавшиеся жемчужины и сунула их в карман.

Все сели в фургон. Хилари оказалась на длинной скамье между Питерсом и миссис Бейкер.

— Значит, вы, — спросила она, обернувшись к американке, — так сказать, офицер связи, миссис Бейкер?

— Вы попали в точку. Могу добавить, не хвастаясь, что я весьма квалифицированный офицер связи. Путешествующая американка ни у кого не вызывает подозрений.

Она по-прежнему улыбалась, но Хилари почувствовала перемену. Внешнее дружелюбие и глуповатость исчезли — перед ней была деловитая и, очевидно, безжалостная женщина.

— В газетах появятся сенсационные заголовки, — довольно усмехнулась миссис Бейкер. — Я имею в виду вас, моя дорогая. Вас постоянно преследуют несчастья. Сначала вы чудом спаслись во время катастрофы в Касабланке, потом погибли в очередной авиакатастрофе.

Хилари осознала всю дьявольскую продуманность плана.

— А другие пассажиры? — пробормотала она. — Они те, за кого себя выдают?

— Конечно. Доктор Баррон, по-моему, бактериолог. Мистер Эрикссон — блестящий молодой физик, мистер Питерс — химик, мисс Неедхайм, разумеется, не монахиня, а эндокринолог. Ну а я всего лишь офицер связи. Я не принадлежу к миру науки. — Она снова усмехнулась. — У мисс Хезерингтон не было ни единого шанса.

— Мисс Хезерингтон… она…

Миссис Бейкер кивнула:

— Уверена, что она следила за нами, начиная с Касабланки.

— Но сегодня она не поехала с нами, хотя я ей предлагала.

— Возвращаться в Марракеш, когда она уже недавно там побывала, было бы не в характере ее роли, — объяснила миссис Бейкер. — Нет, она пошлет телеграмму или сообщит по телефону, и кто-нибудь будет поджидать вас в Марракеше, чтобы начать слежку. Только ему вас не дождаться! Забавно, не так ли? Смотрите скорее!

Они быстро ехали по пустыне. Высунувшись в окошко, Хилари увидела позади яркую вспышку. Ее ушей достиг слабый звук взрыва.

Питерс обернулся и рассмеялся:

— Шесть человек погибли во время катастрофы самолета, следующего в Марракеш!

— Это… довольно жутко, — пробормотала Хилари.

— Отправляться в неизвестное? — Теперь Питерс говорил серьезно. — Но это единственный путь. Мы расстаемся с прошлым и шагаем в будущее. — Его лицо осветил внезапный энтузиазм. — Мы должны отринуть все безумие старого мира с его коррумпированными правительствами и поджигателями войны и стремиться к новому миру — миру науки, свободному от грязи и отбросов.

Хилари глубоко вздохнула.

— Это похоже на то, что говорил мой муж, — сказала она.

— Ваш муж? — Он бросил на нее быстрый взгляд. — Это, часом, не Том Беттертон?

Хилари кивнула.

— Вот это здорово! Я не был знаком с ним в Штатах, хотя несколько раз мы едва не встретились. ZE-расщепление — одно из самых блестящих открытий века. Я снимаю перед ним шляпу. Он работал со стариком Маннхеймом, верно?

— Да, — ответила Хилари.

— Кажется, говорили, что он женился на дочери Маннхейма. Но ведь вы не…

— Я его вторая жена, — слегка покраснев, объяснила Хилари. — Эльза умерла в Америке.

— Да, припоминаю. Беттертон поехал работать в Британию, но разочаровал англичан своим исчезновением. — Питерс внезапно рассмеялся. — Прямо с парижской конференции шагнул в никуда! Вы не сможете отрицать, что у них все отлично организовано.

Хилари согласилась с ним. Однако именно безупречность организации вызывала у нее дурные предчувствия. Все тщательно разработанные планы, коды, сигналы становились бесполезными. Все летевшие на самолете отправлялись к неизвестному месту назначения, куда ранее отправился Томас Беттертон, не оставив за собой никаких следов, кроме сгоревшего самолета. Могли ли Джессоп и его учреждение догадаться, что ее, Хилари, нет среди обгоревших трупов? Она в этом сомневалась. Уж слишком ловко была создана видимость катастрофы — даже о трупах позаботились.

Питерс снова заговорил. В его голосе слышался мальчишеский восторг. Еще бы, ведь его не мучили никакие сомнения и сожаления — он стремился только в будущее.

— Интересно, — заметил Питерс, — куда мы направляемся теперь?

Хилари задавала себе тот же вопрос, так как от этого зависело многое. Рано или поздно им придется контактировать с людьми, и если будет расследование, то сведения об автофургоне с шестью пассажирами, соответствующими по описанию вылетевшим утром на самолете, который потерпел катастрофу, могут привлечь внимание. Она повернулась к миссис Бейкер и спросила, стараясь говорить таким же по-детски восторженным голосом, как молодой американец:

— Куда мы едем? Что произойдет потом?

— Увидите, — ответила миссис Бейкер. Несмотря на любезный тон, слово прозвучало зловеще.

Пламя от горящего самолета все еще виднелось позади, становясь все отчетливее, так как солнце уже находилось над самым горизонтом. Наступила темнота, но они продолжали ехать. Фургон трясло, так как они, очевидно, держались подальше от больших дорог, а иногда и вовсе катили по бездорожью.

Хилари долго не могла уснуть — ей мешали тревожные мысли. Но наконец тряска и усталость сделали свое дело, и она погрузилась в беспокойный сон, то и дело прерываемый очередной рытвиной. Хилари просыпалась, не сразу понимая, где находится, потом начинала клевать носом и засыпала вновь.

Машина резко затормозила, и Питерс осторожно прикоснулся к руке Хилари.

— Просыпайтесь, — сказал он. — Кажется, мы куда-то прибыли.

Все вышли из фургона, усталые и в измятой одежде. Было еще темно. Машина остановилась у дома, окруженного пальмами. Вдалеке виднелись тусклые огни — возможно, там находилась деревня. Шофер с фонарем проводил их к дому. Пара берберских женщин с любопытством уставилась на Хилари и миссис Келвин Бейкер, не обращая внимания на монахиню.

Трех пассажирок отвели в маленькую комнатку наверху. На полу лежали три матраца и груда одеял. Мебель отсутствовала.

— У меня все тело затекло, — пожаловалась миссис Келвин Бейкер. — От такой долгой езды начинаются судороги.

— Неудобства не имеют значения, — хриплым, гортанным голосом сказала монахиня. Она говорила по-английски бегло и грамотно, но с сильным акцентом.

— Вы здорово вошли в роль, мисс Неедхайм, — усмехнулась американка. — Могу хорошо представить вас в монастыре, стоящей на коленях на каменном полу в четыре часа утра.

Мисс Неедхайм презрительно улыбнулась.

— Христианство лишает женщин разума, — сказала она. — Это унизительное преклонение перед слабостью! Языческие женщины были сильными. Они торжествовали победу! А ради победы можно перенести любые неудобства.

Миссис Бейкер зевнула.

— Я предпочла бы находиться в моей кровати в отеле «Пале-Джамель». Как насчет вас, миссис Беттертон? Уверена, что тряска не пошла вам на пользу при вашем сотрясении мозга.

— Определенно не пошла, — согласилась Хилари.

— Скоро нам принесут чего-нибудь поесть, а потом я дам вам аспирин. Постарайтесь поспать как следует.

На лестнице послышались шаги и женский смех. В комнату вошли две берберские женщины с подносом, на котором стояло большое блюдо с манной кашей и жаркое. Они поставили поднос на пол, вышли и вернулись с металлическим кувшином с водой и полотенцем. Одна из женщин пощупала ткань костюма Хилари и что-то сказала своей подруге, которая кивнула и проделала то же самое с миссис Бейкер. К монахине они не проявляли никакого интереса.

— Кыш! — зашипела миссис Бейкер, махая руками. — Кыш! Кыш!

Казалось, она гоняет кур. Женщины, смеясь, вышли из комнаты.

— Глупые существа, — заметила миссис Бейкер. — С ними нужно терпение. По-моему, их ничего не интересует, кроме детей и одежды.

— Для большего они и не пригодны, — промолвила фрейлейн Неедхайм. — Они ведь принадлежат к расе рабов и могут только обслуживать тех, кто стоит на более высокой ступени.

— Не слишком ли вы суровы? — сказала Хилари, которую разозлили эти слова.

— Я не трачу время на сантименты. Есть те, кто правит, — их немного, — и те, кто им служит, — их большинство.

— Ну знаете…

— Полагаю, у каждой из нас свои идеи на этот счет, — властно вмешалась миссис Бейкер. — Возможно, они очень интересны, но сейчас едва ли подходящее время их обсуждать. Нам лучше отдохнуть и набраться сил.

Подали мятный чай. Хилари охотно приняла аспирин, так как голова у нее болела по-настоящему. Потом три женщины улеглись на матрацы и быстро заснули.

Следующим утром они спали долго, так как миссис Бейкер сообщила, что путешествие возобновится только вечером. Из их комнаты винтовая лестница вела на плоскую крышу, откуда открывался вид на окружающую местность. Невдалеке находилась деревня, а дом окружала пальмовая роща. Проснувшись, миссис Бейкер указала на кучу материи, лежащую у двери.

— Мы переоденемся в местное платье, — объяснила она, — а свою одежду оставим здесь.

В результате аккуратный дорожный костюм американки, твидовая юбка и кофта Хилари и монашеское облачение были отложены в сторону, и на крышу поднялись три марокканские женщины. Все происходящее выглядело нереальным.

Хилари внимательно изучала мисс Неедхайм, лишившуюся безликого монашеского одеяния. Женщина была моложе, чем казалось Хилари, — ей было не больше тридцати четырех лет. В ней ощущалась определенная элегантность, но бледная кожа, короткие пальцы и холодные глаза, в которых время от времени появлялся фанатичный блеск, выглядели скорее отталкивающе. Она разговаривала резким и бескомпромиссным тоном, проявляя в отношении миссис Бейкер и Хилари презрение, словно они были недостойны ее внимания. Это высокомерие очень раздражало Хилари. В то же время миссис Бейкер, казалось, его едва замечала. Странным образом Хилари ощущала куда большую близость и симпатию к двум веселым берберским женщинам, которые приносили им пищу, нежели к двум компаньонкам из западного мира. Молодая немка, очевидно, была равнодушна к производимому ею впечатлению. В ее манерах чувствовалось скрытое нетерпение — она явно стремилась продолжить путешествие и абсолютно не интересовалась своими спутницами.

Оценить поведение миссис Бейкер Хилари было потруднее. Сначала американка выглядела вполне нормальным человеческим существом на фоне черствой бесчеловечности Хельги Неедхайм. Но когда солнце стало клониться к закату, миссис Бейкер начала озадачивать и отталкивать Хилари куда больше, чем немка. Манеры миссис Келвин Бейкер были безупречными, как у робота. Все ее замечания были вполне естественными, но все время чувствовалось, будто видишь актрису, играющую свою роль, возможно, в семисотый раз. Кем же на самом деле была миссис Келвин Бейкер? Почему она играла свою роль с таким чисто механическим совершенством? Не была ли и она фанатичкой, ненавидящей капиталистическую систему и мечтающей о новом мире? Не бросила ли она нормальную жизнь из-за своих политических убеждений? Ответить на это было невозможно.

Вечером они возобновили путешествие, но уже не в фургоне, а в открытом туристском автомобиле. Все были одеты по-местному — мужчины в белых джеллабах, женщины с закрытыми лицами. Тесно прижатые друг к другу, они ехали всю ночь напролет.

— Как вы себя чувствуете, миссис Беттертон?

Хилари улыбнулась Энди Питерсу. Солнце уже взошло, и они остановились, чтобы позавтракать местным хлебом, яйцами и чаем, приготовленным на примусе.

— Я чувствую себя как во сне, — ответила Хилари.

— Это и впрямь похоже на сон.

— Где мы находимся?

Он пожал плечами:

— Кто знает? Разве только наша миссис Келвин Бейкер.

— Какая пустынная местность.

— Фактически это и есть пустыня. Но ведь так и должно быть, верно?

— Вы имеете в виду, чтобы не оставлять следов?

— Да. Ведь все продумано в высшей степени тщательно. Каждая стадия нашего путешествия независима от других. Самолет сгорает. Старый автофургон едет ночью. Если кто-нибудь его заметил, то на нем написано, что он принадлежит археологической экспедиции, работающей в этих местах. На следующий день фургон сменяет туристская машина, полная берберов, — обычное зрелище на здешних дорогах. Что касается дальнейших стадий… — Он снова пожал плечами. — Кто знает?

— Но куда мы направляемся?

Энди Питерс покачал головой:

— Спрашивать бесполезно. Скоро мы это узнаем.

Француз, доктор Баррон, подошел к ним.

— Да, — подтвердил он, — скоро мы это узнаем. Но нам не терпится. Это все наша западная кровь. Нам никогда не хватает сегодняшнего дня — мы стремимся в завтрашний.

— Вам бы хотелось поторопить весь мир, не так ли, доктор? — спросил Питерс.

— Жизнь коротка, а сделать нужно так много, — ответил доктор Баррон. — Нам всегда не хватает времени.

Питерс обернулся к Хилари:

— О каких четырех свободах говорят в вашей стране? Свобода от бедности, свобода от страха…

Француз прервал его.

— Свобода от дураков, — с горечью произнес он. — Вот в чем нуждаемся я и моя работа! Свобода от назойливой, мелочной экономии! Свобода от всех ограничений, тормозящих деятельность!

— Вы ведь бактериолог, доктор Баррон?

— Да, я бактериолог. Вы не представляете, друг мой, какое это увлекательное занятие! Но оно нуждается в терпении, многочисленных повторениях экспериментов и деньгах — больших деньгах! На сырье, оборудование, ассистентов. Если у вас есть все необходимое, можно достичь чего угодно!

— В том числе счастья? — осведомилась Хилари.

Он неожиданно улыбнулся человечной улыбкой:

— Вы женщина, мадам. А женщины постоянно требуют счастья.

— И редко его получают, — закончила Хилари.

Француз пожал плечами:

— Возможно.

— Личное счастье не имеет значения, — серьезно сказал Питерс. — Счастье должно быть всеобщим духовным братством! Объединенные трудящиеся, владеющие средствами производства, свободные от поджигателей войны, от алчных, ненасытных людей, которые владеют всем! Наука, служащая всему миру, а не отдельным государствам!

— Вы правы, — одобрительно кивнул Эрикссон. — Власть должна принадлежать ученым. Они должны всем управлять и все контролировать. Только ученые являются сверхчеловеками, и только сверхчеловеки что-то значат. С рабами нужно хорошо обращаться, но они всего лишь рабы.

Хилари отошла от остальных. Через пару минут Питерс присоединился к ней.

— Вы выглядите немного напуганной, — добродушно заметил он.

— Думаю, я в самом деле напугана. — Хилари коротко усмехнулась. — Конечно, доктор Баррон говорил правильно. Я только женщина. Я не ученый, не занимаюсь исследованиями в области хирургии или бактериологии. Полагаю, я не блещу умственными способностями. Как сказал доктор, я ищу счастья, подобно любой глупой женщине.

— И что же в этом плохого? — осведомился Питерс.

— Ну, я чувствую себя немного не в своей тарелке в этой компании. Понимаете, я всего лишь женщина, которая едет к своему мужу.

— Ну и отлично, — сказал Питерс. — Вы представляете фундаментальные ценности.

— Приятно, что вы так к этому относитесь.

— Но ведь так оно и есть. — Он добавил, понизив голос: — Вы очень любите вашего мужа?

— Разве я была бы здесь в противном случае?

— Полагаю, нет. Вы разделяете его взгляды? Насколько я понимаю, он коммунист?

Хилари избежала прямого ответа.

— Кстати, о коммунистах, — сказала она. — В нашей маленькой группе вам ничто не кажется странным?

— О чем вы?

— Ну, хотя мы все направляемся к одному месту назначения, взгляды наших спутников не выглядят особенно схожими.

— Пожалуй, — задумчиво произнес Питерс. — Я об этом не думал, но вы, по-видимому, правы.

— У доктора Баррона едва ли есть какие-нибудь политические убеждения, — продолжала Хилари. — Ему нужны только деньги для его экспериментов. Хельга Неедхайм рассуждает как фашист, а не как коммунист. А Эрикссон…

— Ну?

— Эрикссон пугает меня своей одержимостью. Он похож на маньяка-ученого из фильма.

— Плюс ко всему я, верящий в братство людей, вы, любящая жена, и наша миссис Келвин Бейкер — как вы ее классифицируете?

— Не знаю. С ней это проделать труднее, чем с другими.

— Ну, я бы не сказал. По-моему, это достаточно просто.

— Что вы имеете в виду?

— Для нее важны только деньги. Она всего лишь хорошо оплачиваемый зубчик в колесе.

— Она тоже пугает меня, — поежилась Хилари.

— Чем? В ней нет ничего от маньяка-ученого.

— Миссис Бейкер пугает меня своей обыденностью. Она ничем не отличается от обыкновенных людей и все же замешана в этом.

— Партия ко всему относится реалистично, — мрачно промолвил Питерс. — Она использует наиболее подходящих членов для работы.

— Но разве для работы подходит тот, кто хочет только денег? Ведь он легко может перебежать к противнику.

— Это было бы очень рискованно, — возразил Питерс. — Миссис Келвин Бейкер — толковая женщина. Не думаю, что она пойдет на такой риск.

Хилари снова поежилась.

— Замерзли?

— Да. Здесь довольно прохладно.

— Давайте немного походим.

Они прошлись взад-вперед. Внезапно Питерс наклонился и что-то подобрал.

— Вы уронили это.

Хилари протянула руку:

— Да, жемчужина от моего ожерелья. Я порвала его позавчера… нет, вчера. Кажется, это было давным-давно.

— Надеюсь, жемчуг не настоящий?

Хилари улыбнулась:

— Конечно, нет.

Питерс вынул из кармана портсигар и предложил Хилари сигарету. Она взяла ее.

— Какой странный портсигар. Очень тяжелый!

— Он из свинца. Это военный сувенир — сделан из осколка бомбы, который едва меня не прикончил.

— Значит, вы были на войне?

— Я был одним из парней, занимавшихся секретной работой, — готовил разные хлопушки. Не будем говорить о войне — лучше подумаем о завтрашнем дне.

— Куда все-таки мы направляемся? — спросила Хилари. — Никто мне ничего не сообщил. Может быть…

— Размышления не поощряются, — прервал ее Питерс. — Вы направитесь, куда вам скажут, и будете делать то, что вам велят.

— И вам нравится, чтобы вами помыкали, не спрашивая вашего мнения?! — с внезапной страстью воскликнула Хилари.

— Я готов с этим примириться в случае необходимости. Мы должны добиться всеобщего мира, дисциплины и порядка.

— Разве это возможно?

— Все лучше того беспорядка, в котором мы живем. Вы со мной не согласны?

Охваченная усталостью и очарованная своеобразной красотой утра в пустыне, Хилари едва не разразилась бурными отрицаниями. «Почему вы осуждаете мир, в котором мы живем? — хотелось ей сказать. — Разве беспорядок — не лучшая почва для доброты и человечности, чем навязанный извне мировой порядок, который сегодня выглядит правильным, а завтра — нет? Я предпочитаю жить среди несовершенных человеческих существ, нежели среди роботов, которым неведомы жалость, понимание и сочувствие!»

Но Хилари вовремя сдержалась. Вместо этого она сказала, пытаясь проявить хотя бы умеренный энтузиазм:

— Конечно, вы правы. Я просто устала. Мы должны повиноваться и идти вперед.

— Так-то лучше, — усмехнулся Питерс.