Глава 11

Над «Солнечным гнездышком» опустилась ночь.

Семь человек разбрелись по своим комнатам в поисках ночного отдыха, но сна не было…

Филип Дюрант, с тех пор как болезнь лишила его члены подвижности, все большее утешение находил в интеллектуальной активности. Он всегда был неглупым человеком, а теперь осознал в полной мере, какими возможностями располагает наш разум. Зачастую Филип забавлялся тем, что пытался предсказать, как поведут себя окружающие в тех или иных условиях. Его слова и поступки в таких случаях не были естественным выражением чувств, но имели единственное назначение — посмотреть, какую они вызовут реакцию. Эта игра ему нравилась; если реакция соответствовала ожидаемой, он мысленно ставил себе положительную оценку.

В результате такой интеллектуальной игры Филип, возможно, впервые в жизни стал подмечать, сколь разнообразны человеческие натуры.

Прежде человеческая индивидуальность как таковая не особенно его занимала. Люди, с которыми его сталкивала судьба и которые его окружали, могли ему нравиться или не нравиться, с ними было весело или скучно. Но он привык действовать, а не размышлять. Его богатая фантазия была направлена исключительно на поиски новых способов добывания денег. Все эти новые способы были хорошо обоснованы, но полное отсутствие у него деловых способностей давало никчемные результаты. И лишь теперь он взглянул на людей как на пешки, которыми двигает уверенная рука. Болезнь отторгла его от прежней активной жизни, но помогла уяснить человеческую сущность.

Это началось в больнице, когда от нечего делать он начал присматриваться к любовным шашням сиделок, их взаимной вражде, мелким интригам и прочим гримасам больничного быта. И эта наблюдательность вошла в привычку. Жизнь не оставила ему ничего, кроме людей. Простых людей, которых можно изучать, познавать, анализировать, выяснять, какие пружины заставляют их двигаться. Можно попытаться предсказывать их поведение. Увлекательное занятие…

В тот самый вечер, сидя в библиотеке, он наконец-то понял, насколько мало знакома ему семья его собственной жены. Что знал он про этих людей? Ему примелькалась их внешность, а что скрывалось за ней? Странно, но ему это было неведомо.

Да знал ли он и свою жену? Филип задумчиво оглядел Мэри. Что можно о ней сказать? Он влюбился в нее, ему понравилась ее приятная внешность, ее спокойная деловитость. К тому же у нее были деньги, что тоже имело значение. Жениться на девушке без гроша в кармане? Об этом и думать не стоило. А здесь все сочеталось самым наилучшим образом! Он женился, любил ее поддразнить, называл Полли и веселился, когда повергал ее в растерянность непонятными шутками. Но что же он знал о ней, о ее мыслях, переживаниях? Знал совершенно точно, что она глубоко и страстно его любила, была ему предана. Однако при мысли о ее привязанности делалось неуютно, казалось, на плечи давит непосильная тяжесть. Что может быть лучше любви, от которой есть возможность избавиться на девять или десять часов в сутки? Приятно возвращаться домой, когда тебя там ожидает любовь. Но если с тебя беспрестанно сдувают пылинки, трясутся над тобой, холят, обихаживают, тогда тебе делается не по себе. И хочется куда-нибудь убежать, хотя бы мысленно… поскольку другие возможности отсутствуют. Убежать в созданный тобою мир интеллектуальных занятий — думать, наблюдать, размышлять об ином.

Размышлять, например, о том, кто же повинен в смерти твоей тещи. Он не любил ее, а она не любила его. Она не хотела, чтобы Мэри вышла за него замуж, но не смогла этому помешать. Интересно, желала ли она вообще замужества Мэри? Они начали свою семейную жизнь счастливо и независимо, но потом пошли неприятности. Сначала прогорела Южно-Американская компания, за ней Общество по производству велосипедных деталей. В основе обоих предприятий лежали хорошие идеи, но не заладилось с финансированием, и забастовка железнодорожников в Аргентине в конце концов привела к окончательному краху. Видно, судьба зло над ними посмеялась, но он считал, что во всем повинна миссис Эрджайл. Ему почему-то казалось, что она не желала ему успеха. Потом он заболел. И выходило так, что хочешь не хочешь, а жить предстояло в «Солнечном гнездышке», где их, разумеется, приняли бы с распростертыми объятиями. Он не особенно возражал. Не все ли равно, где жить калеке, от которого осталась лишь половина человека? Однако Мэри категорически воспротивилась. Правда, в «Солнечном гнездышке» уютно, но ей хотелось иметь свой дом. Проблема разрешилась с убийством миссис Эрджайл. Управляющий имущественным фондом увеличил получаемую Мэри ренту, и они снова смогли жить своим домом.

Смерть тещи не повергла Филипа в уныние. Спору нет, лучше бы она умерла в постели от пневмонии или какой-нибудь другой болезни. Убийство — дело грязное, газеты на весь свет ославят. Но коль скоро убийство произошло, то хорошо уже, что неизвестного преступника и след простыл, а потому дело может получить вполне пристойный оборот. И это вопреки настояниям женушкина братца, одного из приемышей с дурной наследственностью, вечно у них на уме одни глупости. Но сейчас ситуация выглядит довольно паршиво. Завтра явится помощник инспектора Хьюш и начнет выспрашивать своим елейным голоском жителя западного графства. Надо обдумать, что ему отвечать…

Мэри расчесывала перед зеркалом длинные светлые пряди. Иногда ее отрешенность от происходящих событий раздражала Филипа.

— Ты знаешь, о чем тебе завтра следует говорить, Полли? — спросил Филип.

Мэри удивленно взглянула на него.

— Придет помощник инспектора Хьюш и спросит, что ты делала тем вечером девятого ноября, — продолжал настойчиво Филип.

— Понятно. Столько времени прошло. Разве все запомнишь?

— Запомнишь, Полли. Вот в чем дело: он-то помнит! У него все записано в красивой книжечке.

— А? Такие вещи сохраняются?

— Думаю, все в течение десяти лет сохраняется в трех экземплярах! Итак, твои действия крайне просты, Полли. Ты ничего не делала и все время находилась со мной в этой комнате. И на твоем месте я бы не заикался, что выходила отсюда между семью и половиной восьмого.

— Но я выходила в ванную комнату. По-моему, — резонно заметила Мэри, — человек имеет право помыться.

— Тогда ты об этом факте не упоминала. Я помню.

— Разве нельзя забыть?

— Я полагал тогда, что ты промолчала из чувства самосохранения, и потому тоже не упомянул об этом. Итак, мы были здесь с половины седьмого и резались в пикет, пока Кирсти не подняла тревогу. Этой версии мы и будем придерживаться.

— Хорошо, милый. — Она согласилась покорно, без энтузиазма.

Он подумал: «Неужели она совсем лишена воображения? Не может сообразить, что нам угрожает?»

Филип наклонился к ней:

— Разве тебе не интересно узнать, кто убил твою матушку? Тут и спорить нечего, Мики абсолютно прав. Ее убил один из нас. Тебя не интересует кто?

— Я знаю, это не ты и не я, — ответила Мэри.

— И для тебя этим вопрос исчерпывается? Полли, ты прелесть!

— Не понимаю, что в этом странного? — Мэри немного покраснела.

— Вижу, что не понимаешь… Хм, а я не такой. Я сгораю от любопытства.

— Я не думаю, что полиция сумеет во всем разобраться.

— Вероятно. Они понятия не имеют, с какой стороны подступиться. Мы же находимся в лучшем положении.

— О чем ты говоришь, Филип?

— Мы ведь в этой семье живем. Можем изнутри приглядеться, а значит, и мысли кое-какие появятся. Во всяком случае, у тебя; ты же с ними выросла. Итак, скажи, кто, по-твоему, это сделал?

— Понятия не имею, Филип.

— Тогда попробуй догадаться.

— Право, не знаю и даже не догадываюсь, — решительно ответила Мэри.

— Умная птичка страус вовремя головку в песочек спрячет, — улыбнулся супруг.

— Какой смысл ломать над этим голову? Гораздо лучше ничего не знать. И тогда будем жить по-прежнему.

— Нет, не будем. Тут ты, девочка, ошибаешься. Семя недоверия брошено.

— О чем ты?

— Хм, возьмем Хестер с ее воздыхателем, серьезным молодым доктором Дональдом. Милый человек, положительный, с нравственными устоями. Он не убежден, что это совершила она, но и не уверен полностью в ее невиновности. Потому и поглядывает на нее с тревогой, думая, что она того не замечает. Но она все прекрасно замечает. Так вот! Может быть, это сделала она, тебе лучше знать… Но если не она, то почему не может объясниться со своим поклонником? Спросила бы прямо: «Ради бога, ты думаешь, это я?» Вот что ей следует сделать.

— Действительно, Филип, у тебя богатое воображение!

— К сожалению, дело не в воображении, Полли. Давай возьмем несчастного старого Лео. Свадьба откладывается на неопределенное время, бедняжка Гвенда вся извелась. Не обратила внимания?

— Положительно не понимаю, зачем папе понадобилось жениться в его возрасте?

— Он придерживается иного мнения, но понимает, что стоит ему заикнуться о своих нежных чувствах к Гвенде, и на него первого падет подозрение в убийстве. Щекотливое положение!

— Как тебе в голову могло прийти, что папа убил маму? — содрогнулась Мэри. — Ничего более ужасного я еще не слыхала.

— Ты, видимо, не читаешь газет, Полли.

— Но это не такие люди!

— Убийцей любой может сделаться. Потом, есть еще Мики. Что-то его гложет, странный он и задумчивый. Одна лишь Тина, судя по ее виду, должна иметь чистую совесть. Правда, она всегда умела скрывать свои чувства. Или эта бедная старая Кирсти…

— Это мысль! — Мэри несколько оживилась.

— Кирсти?

— Да. Как бы то ни было, а она иностранка и не член семьи. И вроде последние год-два у нее с головой не в порядке. Я считаю, что она более вероятный кандидат в убийцы, чем кто-либо из нас.

— Бедная Кирсти! — воскликнул Филип. — Не понимаешь разве, что она может произнести те же слова? Что, поскольку она не является членом семьи, мы все ради своего спокойствия тычем в нее пальцем. Ты не заметила, как она сегодня просто оцепенела от страха? Она находится в том же положении, что и Хестер. Что ей остается делать? Убеждать нас в том, что она не убивала свою подругу и хозяйку? Какова цена такого заявления? Дьявольски скверная ситуация, хуже, чем у кого бы то ни было из нас, поскольку она беспомощна и одинока. Каждое слово, что слетает с ее языка, приходится обдумывать, каждый неприязненный взгляд, брошенный ею когда-то на твою матушку, теперь ей припомнят. Безнадежное дело — доказывать собственную невиновность.

— Успокойся, Фил. Мы-то что можем поделать?

— Мы можем всего-навсего попытаться установить истину.

— Каким образом?

— Существуют кое-какие возможности. Надо попробовать.

— Что за возможности? — Мэри растерянно глядела на него.

— О, высказывать некоторые мысли, наблюдать, как люди на них реагируют, ведь им приходится обдумывать свои ответы. — Он замолчал, хотя мысль его продолжала трудиться. — Для преступника высказывания приобретают свой тайный, подспудный смысл, а для невинного… — Он опять замолчал, пытаясь поймать какую-то неосознанную мысль. Филип вскинул глаза и спросил: — Ты даже не хочешь помочь невинному, Мэри?

— Нет! — Слово непроизвольно слетело с ее губ. Она подошла к нему и опустилась на колени у кресла. — Не хочу, чтобы ты вмешивался в эту историю, Фил. Не вздумай расставлять людям ловушки. Пусть дело идет своим чередом. Бога ради, пусть все идет, как идет!

Филип приподнял брови.

— Поживем — увидим, — сказал он. И положил руки на ее гладкую золотистую голову.

Майкл Эрджайл лежал на кровати без сна и напряженно вглядывался в темноту.

Мысль сновала, как белка в колесе, постоянно возвращаясь к прошлому. Почему он не мог избавиться от воспоминаний? Почему перебирал год за годом прожитую жизнь? Какое это имело значение? Отчего столь явственно вспоминалась ему неопрятная, но веселенькая комната в лондонской трущобе, где он обитал? Как там было интересно и весело! А уличные забавы, когда они сходились с другими мальчишками стенка на стенку! А его мама со сверкающими золотистыми волосами! Косметику она применяла дешевую, это он осознал, когда повзрослел. Иногда его настигала ее неожиданная ярость, сопровождаемая увесистыми шлепками (джин, разумеется), а временами приводила в восторг ее бесшабашная веселость, порожденная хорошим настроением. С каким аппетитом они уплетали за ужином рыбу с жареной картошкой, а мама пела душещипательные романсы. Изредка она ходила в кино, конечно, в сопровождении какого-нибудь дяди… так его заставляли их называть. Его собственный отец слинял уже в раннем детстве, когда отцовский облик еще не отложился в памяти ребенка. Мать не баловала сына, но не вытерпела, когда очередной дядя как-то поднял на него руку. «Оставь нашего Мики в покое», — сказала она.

А потом наступила эта потрясающая война. Ожидание гитлеровских бомбардировщиков, завывание сирен, стоны, минометы, бессонные ночи в метро. Вот это да! Вся улица была там с сандвичами и лимонадом. Поезда куда-то мчались почти всю ночь. Вот жизнь была, да! Событий хоть отбавляй!

После они привезли его сюда — в деревню. Захолустное местечко, где ничего интересного не случалось.

«Ты вернешься обратно, душенька, когда все закончится», — пообещала мама, но произнесла она это как-то рассеянно, и он даже ей не поверил. Казалось, ей никакого дела не было до того, куда он уезжает. Отчего же она сама не поехала? Многих детей с их улицы увезли вместе с мамами. А его мать уезжать не захотела и отправилась на север с новым дядей, «дядей Гарри», работать на военном складе. Ему бы сразу это понять, хотя и трогательное было прощание. Он не нужен ей… Джин ей нужен, джин да еще всякие дяди…

Он здесь будто в плену, в заключении, кормят его какой-то диковинной, безвкусной, но «полезной для здоровья» пищей; спать отправляют, подумать страшно, в шесть часов после дурацкого ужина с молоком и бисквитами; сон не идет, плакать хочется, вволю под одеялом наплачешься при мыслях о маме и доме.

И все из-за этой женщины! Она забрала его, никуда не отпускала. И все лезла со своими наставлениями, заставляла играть в какие-то глупые игры. Чего-то от него добивалась, а чего — непонятно. Ладно. Можно подождать. Он терпеливый! Когда-нибудь наступит же такой славный денек, и он поедет домой. Домой, к своим улицам, мальчикам, сверкающим красным автобусам, метро, рыбе с картошкой, потоку автомобилей, бегающим по чердакам кошкам… С ума сойдешь, едва подумаешь об этих радостях. Надо ждать. Не вечно же война будет идти. Он застрял в этом дурацком местечке, а Лондон весь разбомбили, половина Лондона сгорела. Ого! Сколько же там огня, и людей убивают, и дома рушатся.

Воображение живо нарисовало разноцветное зарево. Ничего. Когда война кончится, он возвратится к маме. Вот она удивится, увидев его, такого большого.

Мики захрипел от досады.

Война закончилась. Нет больше Гитлера и Муссолини… Дети разъехались по домам. Скоро уже… Но вот она возвращается из Лондона и говорит, что он останется в «Солнечном гнездышке» и будет ее маленьким мальчиком…

Он спросил: «Где мама? Погибла?»

Если бы ее убило бомбой… что ж, было бы не так страшно. У многих мальчиков матери погибли.

Но миссис Эрджайл сказала «нет», ее не убили. Но работа у нее довольно тяжелая, не может она присматривать за ребенком… Многое еще она говорила, успокаивала его, а он не слушал ее… Мама его не любит, не хочет, чтоб он возвратился… Теперь ему здесь оставаться, навсегда…

Он стал прятаться по углам в надежде подслушать взрослые разговоры и наконец кое-что услышал, несколько слов, сказанных миссис Эрджайл своему мужу. «Лишь обрадовалась, что от него избавилась, совершенно безучастна»… и еще что-то про сто фунтов. Так вот в чем дело, мать продала его за сотню фунтов…

Унижение, боль… никогда этого не забыть…

Она купила его! Он видел в ней воплощение власти, могущественной, враждебной, а он рядом с ней такой маленький, беспомощный. Но он вырастет, станет сильным, мужчиной. И тогда он убьет ее…

При этой мысли Мики успокаивался.

Позже, когда его отвезли в школу, жизнь немного наладилась. Каникулы были ему ненавистны… из-за нее. Все для него было готово, все было устроено, его ожидали подарки. И кругом удивление: почему вдруг такое безразличие? Он ненавидел, когда она целовала его… И после часто испытывал наслаждение, если удавалось расстроить ее идиотские замыслы. Работать в банке? В нефтяной компании? Нет. Он сам подыщет себе работу.

Поступив в университет, он попытался отыскать мать. Узнал, что несколько лет назад она погибла в автомобильной катастрофе по вине сидевшего за рулем своего пьяного дружка.

Почему же все это не уходит из памяти? Почему он не вспоминает хорошее, не радуется жизни? Он и сам этого не знает.

И вот… что же произошло? Она умерла, можно ли в это поверить? Вспомнилось, как она купила его за жалкую сотню. Она могла купить все, что угодно, — дома, машины… и даже детей, которых у нее не было. Значит, она могущественна, как сам Господь!

Но оказалось, что совсем не могущественна. Трахнули кочергой по затылку, и стала трупом, который от любого другого трупа не отличишь!

Значит, она умерла? О чем же он тревожится? Что же его тяготит? А то, что теперь ее нельзя более ненавидеть, она мертва.

Перед ним находилась Смерть…

Он почувствовал, что ненависть его испарилась, почувствовал и испугался…