Глава 15

— Но я еще не хочу уезжать домой, — заупрямился Дюрант.

— Нам совершенно незачем здесь долее оставаться. Пришлось приехать, чтобы обсудить дело с мистером Маршаллом и потом побеседовать с полицией. А теперь делать здесь нечего, пора уезжать домой.

— Мне кажется, твой папа только обрадуется, если мы немного задержимся, — сказал Филип. — Он любит по вечерам сыграть партию в шахматы. Поверь мне, в шахматах он король. Себя я считал неплохим игроком, но с ним не мне тягаться.

— Для шахмат отец подыщет себе другого партнера, — отрезала Мэри.

— Что, пригласит красотку из кружка по домоводству?

— Как бы то ни было, а домой ехать надо, — сказала Мэри. — Завтра придет миссис Кардью, предстоит чистить бронзу.

— Полли, моя заботливая хозяюшка, — засмеялся Филип. — Думаешь, миссис то бишь как ее с бронзой без тебя не управится? В таком случае сообщи ей телеграммой, что бронзе придется еще недельку попылиться.

— Тебе не понять, Филип, как трудно нанять хорошую уборщицу.

— Ты сумеешь найти выход, Мэри. Во всяком случае, я намерен остаться.

— О, Филип, — вздохнула Мэри. — Как мне не хочется здесь оставаться!

— Но почему же?

— Здесь так мрачно, кошмарно… все эти несчастья, убийство…

— Хватит, Полли, только не говори, будто эта атмосфера действует тебе на нервы. Уверен, ты не моргнув глазом перенесешь любое убийство. Нет, просто ты хочешь домой, чтобы следить за тем, как чистят бронзу, вытирают пыль, и чтобы удостовериться, что моль еще не окончательно съела твое меховое пальто…

— Моль не заводится зимой в меховых вещах, — возразила Мэри.

— Пусть, ты меня понимаешь, Полли. Я говорю вообще. Но пойми, на мой взгляд, здесь гораздо интереснее.

— Интереснее, чем в своем собственном доме? — вскричала пораженная и оскорбленная Мэри.

Филип окинул ее проницательным взглядом:

— Прости, дорогая, я не так сказал. Лучше своего дома ничего быть не может, особенно если дом твоими руками обихожен. В нем уютно, чисто, удобно — предел мечтаний. Но у меня теперь забот на целый день хватит. Уши навострить следует. А как славно было бы вернуться в наш дом и обсуждать вечерами события дня! Но пойми, ситуация сейчас не та.

— О, я знаю, что это за ситуация. У меня, Фил, отличная память. Но я возражаю, решительно возражаю.

— Да, — процедил Филип. — Да, ты решительно возражаешь, Мэри. Ты иногда так решительно возражаешь, что мне хочется возразить еще решительнее. Мне необходимо отвлечься. — Он предостерегающе взметнул руку, предупреждая возможные возражения с ее стороны. — И не говори, что меня отвлекут головоломки, ухищрения трудовой терапии, люди, которые за мной ухаживают и читают мне бесконечные книги. Мне, бывает, чертовски хочется самому во что-то впиться зубами. Здесь, в этом доме, можно кое-что попробовать на зуб.

— Филип! — У Мэри перехватило дыхание. — Не надоело тебе без конца говорить об одном и том же?

— Сыграем в детектива, разоблачающего убийцу? Убийца, убийца, кто же все-таки убийца? Да, Полли, ты недалека от истины. Безумно хочется это выяснить.

— Зачем? Что ты сможешь выяснить? Что кто-то проник в дом через открытую дверь…

— Наскучивший мотивчик о грабителе? — спросил Филип. — Не выдерживает критики. Старый Маршалл любезно подсунул нам эту версию. На самом же деле он просто сформулировал то, что нам хотелось услышать. Но в эту красивую сказочку никто не поверил. Лживая сказочка.

— Вот ты и задумал до правды доискаться, — вмешалась Мэри. — Если сказочка лживая… тогда правда в том, что кто-то из нас… Ничего не хочу знать. К чему? Разве неизвестность не милее в сто раз?

Филип Дюрант удивленно посмотрел на нее:

— Прячешь головку в песок, а, Полли? А вполне естественное любопытство?

— Говорю тебе, ничего не хочу знать! Кошмар какой-то. Хочу забыть и не думать об этом.

— Тебе не хочется во имя твоей матери выяснить, кто же ее убил?

— Что в том толку-то? Два года думали, что убийца Джако, и все было хорошо.

— Да, — сказал Филип, — дальше некуда, как хорошо.

— Не знаю… прямо не знаю, чего тебе надо, Филип, — нерешительно проговорила Мэри. В ее голосе чувствовалось сомнение.

— Ты не можешь понять, Полли, что это вызов мне? Вызов моему разуму? Не стану утверждать, что я особенно остро пережил смерть твоей матери или что любил ее до безумия. Нет. Она все силы положила, чтоб мы не женились, ну и бог с ней, ведь все равно я тебя получил. Не так ли, девочка? Нет, речь идет не о мщении и не о жажде справедливости. Быть может, это не более чем любопытство, хотя надеюсь, что мною движет не одно лишь оно.

— Я считаю, что ты не должен вмешиваться в это дело, — пробурчала Мэри. — Ничего хорошего не получится. О, Филип, умоляю тебя! Поедем домой, и все позабудется.

— Что ж, — произнес Филип, — ты так и будешь всю жизнь мной помыкать? Я намерен остаться здесь. Могу я хоть раз поступить, как мне хочется?

— Я хочу, чтоб ты ни в чем не знал недостатка, — сказала Мэри.

— Полно, дорогая. Ты хочешь нянчиться со мной, как с маленьким ребенком, угождать мне каждую минуту. — Он засмеялся.

Мэри тоскливо на него посмотрела:

— Никогда не поймешь, серьезно ты говоришь или нет.

— Я считаю своим долгом установить истину.

— Зачем? Какая в том польза? Кого-то еще упрятать за решетку? Просто кошмар.

— Ты неправильно меня поняла, — возразил Филип. — Я не говорил, что если найду преступника, то донесу на него в полицию. Это зависит от многих обстоятельств. Скорее всего, я не смогу этого сделать уже из-за одного лишь отсутствия надежных доказательств.

— В таком случае как ты собираешься установить истину, если нет надежных доказательств?

— Для этого существует масса возможностей, которые дают вполне приемлемые результаты. Я считаю безусловно необходимым выяснить правду. Некоторые обитатели этого дома стоят перед трудноразрешимыми проблемами…

— О чем ты?

— Ты ничего не замечаешь, Полли? Я имею в виду твоего отца и Гвенду Воугхан.

— Нет, а в чем дело? Кроме того, я действительно не понимаю, почему отцу вздумалось снова жениться в таком возрасте.

— Зато я его понимаю, — сказал Филип. — Как ни говори, с супружеством ему не повезло. И вот представилась еще одна возможность насладиться счастьем. Пусть это будет счастье поздней любви, но все-таки счастье. Или, скажем, такая возможность у него была, ибо в последнее время многое изменилось. Не все у них с Гвендой ладится.

— Полагаю, из-за этого дела… — нерешительно промолвила Мэри.

— Именно из-за него, — поддержал ее Филип. — Их отношения все более осложняются. На то имеется две причины: подозрение или сознание вины.

— Кто же кого подозревает?

— Хм, скажем так, взаимные подозрения или обоюдное сознание вины. Выбирай, что тебе больше нравится.

— Не надо, Филип, не знаю, что и подумать. — Вдруг легкой тенью по ее лицу скользнула радость. — Думаешь, Гвенда? Вероятно, ты прав. Господи, хоть бы так было!

— Бедная Гвенда! Ты заподозрила ее, поскольку она не из вашей семьи?

— Да, — призналась Мэри. — Значит, не мы.

— Для тебя это главное, да? — спросил Филип. — Семейная солидарность?

— Разумеется.

— Разумеется, разумеется! — раздраженно проворчал Филип. — Беда в том, Полли, что ты полностью лишена воображения. Не можешь поставить себя на чье-нибудь место.

— Зачем это? — спросила Мэри.

— Да, зачем это? — передразнил ее Филип. — Скажем, если у меня совесть чиста, мне все нипочем. Но я могу поставить себя на место твоего отца или Гвенды, чтобы понять, как им приходится страдать, если они невиновны. Какая глубокая трагедия для Гвенды — ощущать свою отчужденность, сознавать, что она уже не может выйти замуж за любимого человека. И попытайся теперь поставить себя на место своего отца. Для него нестерпима мысль, что женщина, которую он любит, способна убить, а она, без сомнения, имела такую возможность и имела мотив. Он надеется, что это не так, почти убежден в ее невиновности, но не совсем в этом уверен. Более того, он никогда не будет уверен полностью.

— В его-то возрасте… — затянула Мэри.

— В его возрасте, в его возрасте! — вспылил Филип. — Разве не понятно, что возраст лишь усугубляет для него трагизм ситуации? Ведь это последняя в его жизни любовь, глубокое, искреннее чувство. А теперь подойдем к делу с другой стороны, — продолжал он. — Допустим, что Лео вырвался из туманного сумрака своего внутреннего мирка, в котором ему так долго пришлось пребывать. Допустим, что именно он нанес своей жене смертельный удар. Даже тогда бедняга вызывал бы сострадание. Нет, — добавил Филип после глубокого раздумья, — совершенно не могу представить, что он способен совершить нечто подобное. Но не сомневаюсь, что у полиции он на подозрении. Теперь, Полли, давай послушаем твою точку зрения. Кто, думаешь, это сделал?

— Откуда мне знать? — буркнула Мэри.

— Хорошо, допускаю, ты не знаешь, — сказал Филип, — но, может быть, что-то сообразишь… если призадумаешься.

— Говорю тебе, я категорически отказываюсь размышлять о таких вещах.

— Интересно, почему? Из-за элементарного отвращения? Или… потому, что ты знаешь больше, чем хочешь сказать? Так ты уверена, что не желаешь ни о чем задумываться и не хочешь мне ничего рассказать? Быть может, Хестер у тебя на уме?

— О боже мой! С какой стати станет Хестер убивать маму?

— Так-таки нет причин? — задумчиво произнес Филип. — Но о подобных вещах все время читаешь. Избалованные сынок или дочка в один прекрасный день совершают необъяснимый по своей глупости поступок. Любящие родители отказываются дать мелочь на кино или купить новые туфли либо, скажем, не пускают погулять с приятелем в десять часов вечера. Пустяк, ничего существенного, но взрывчатка уже заложена, остается лишь поднести спичку к шнуру. В голове подростка сумятица, он хватает молоток, топор, а то и кочергу, и дело сделано. Объяснить подобное нелегко, но такое случается. Достигает предела прочность цепи подавляемых желаний. Такой схемой можно объяснить поведение Хестер. Трудно сказать, что творится в ее славной головке. Конечно, она слаба и потому сердится. А твоя мать не раз заставляла ее почувствовать собственное бессилие. Да, — оживившись, Филип подался вперед, — кажется, Хестер мы разложили по косточкам.

— Прошу тебя, перестань говорить об этом! — взмолилась Мэри.

— Ты права, — согласился Филип. — Разговоры ничего не дают. Или дают? Как бы то ни было, но, сконструировав в сознании схему преступления, получаешь возможность приложить ее к тем или иным людям. И тут остается лишь сделать определенные выводы в отношении проверяемого субъекта, поставить ловушки и ожидать, не попадется ли в них проверяемый.

— В доме было всего лишь четыре человека. А послушать тебя, так подумаешь, что здесь их по меньшей мере дюжина. Согласна с тобой, что отец на такое не способен, и, думаю, глупо считать, будто у Хестер были какие-то веские основания для убийства. Остаются Кирсти и Гвенда.

— Кого же ты предпочтешь? — спросил Филип с лукавой усмешкой.

— Я не могу себе представить, что это могла сделать честная Кирсти, — сказала Мэри. — Она такая спокойная, уравновешенная. И матери была предана по-настоящему. Допускаю, что каждый может взбеситься, подобное случается, но с Кирсти такого никогда бы не произошло.

— Да, — задумчиво произнес Филип. — Кирсти вполне нормальная женщина, из тех, кому более всего по душе естественное бабье существование. В таком смысле она напоминает Гвенду, только Гвенда смазлива и привлекательна, а бедная старая Кирсти уродлива, как пересохшая вобла. Не думаю, чтобы какой-либо мужчина дважды взглянул на нее. Но ей хотелось выйти замуж и иметь семью. Для этого надо родиться хорошенькой, а она была непривлекательной простушкой, не блиставшей к тому же ни умом, ни особыми талантами. Это трагедия для женщины с нормальными инстинктами — не иметь шансов ни на супружество, ни на материнство. Она довольно долго здесь прожила. После войны вынуждена была остаться и продолжала работать массажисткой. Могла бы подцепить какого-нибудь состоятельного пожилого пациента.

— Вы, мужчины, все одинаковы. Считаете, что женщины видят свое счастье только в замужестве.

— Такова ваша женская доля. — Филип ухмыльнулся. — Кстати, у Тины нет никакого приятеля?

— Об этом мне ничего не известно. Она человек замкнутый и не слишком распространяется о своей личной жизни.

— Тихая маленькая мышка, а? Не очень славненькая, но фигурка изящная. Хотелось бы знать, о чем она умалчивает?

— Не думаю, что она что-то знает, — сказала Мэри.

— Нет? А я думаю.

— Ты любишь пофантазировать.

— Я не фантазирую. Тебе известно, что эта девушка недавно сказала? Она сказала, что ей хотелось бы ничего не знать. Довольно занятный способ выражать свои мысли. Готов поспорить, она что-то скрывает.

— Что именно?

— Наверное, она имеет к делу какое-то отношение, но не совсем это осознает. Надеюсь кое-что у нее выведать.

— Филип!

— Так не годится, Полли. У меня в жизни своя цель. Я считаю себя обязанным раскрывать людям некоторые интересующие их тайны. С кого же мне начать? Думаю сначала заняться Кирсти. Она довольно простодушна и бесхитростна.

— Я бы хотела… о, как бы я хотела, — запричитала Мэри, — чтобы ты отказался от этой безумной затеи и вернулся домой. Мы были счастливы, все так хорошо складывалось… — Она замолчала и отвернулась.

— Полли! — нахмурился Филип. — Тебе в самом деле этого хочется? Не пойму, что тебя так расстроило.

Мэри обернулась, в глазах засветилась надежда.

— Значит, ты поедешь домой и обо всем забудешь?

— Вряд ли я об этом забуду, — ответил Филип. — Буду только переживать, строить всякие предположения, размышлять. Давай останемся здесь до конца недели, Мэри, а там будет видно.