Глава 17

— А что вы здесь поделываете, моя радость? — спросил Филип.

В своем кресле он быстро катился по коридору. Хестер выглядывала из окна, опасно перегнувшись через подоконник. Она вздрогнула и обернулась.

— О, это вы! — воскликнула Хестер.

— Обозреваете Вселенную или помышляете о самоубийстве? — задал очередной вопрос Филип.

— С чего вы взяли? — Она высокомерно смотрела на него.

— Так мне показалось. Но будем откровенны, Хестер. Если вы обдумываете такой шаг, то из этого окошка не стоит прыгать. Оно не высоко от земли. Вы только представьте, как неприятно всего лишь сломать руку или ногу, когда жаждешь вечного успокоения.

— Мики обычно вылезал из этого окна и спускался вниз по магнолии. Этот свой способ покидать дом и проникать в него он хранил в тайне. Мама об этом ничего не знала.

— Родители многого не знают! На эту тему можно написать целую книгу. Но если вы задумали покончить с собой, Хестер, лучше просто спрыгнуть со смотровой площадки у беседки.

— Которая у реки над обрывом? Да, а внизу чертовски острые скалы!

— Беда в том, Хестер, что вы слишком мелодраматичны. Большинство людей удовлетворяется газовой плитой, всовывая голову в духовку, или приличной дозой снотворного.

— Я рада, что вы здесь! — неожиданно воскликнула Хестер. — Вы не прочь кое о чем побеседовать, а?

— Разумеется, делать мне сегодня нечего. Пойдемте ко мне и обстоятельно обо всем потолкуем. — Заметив ее нерешительность, Филип добавил: — Мэри внизу, она решила своими собственными ручками приготовить мне изысканную утреннюю бурду.

— Мэри многого не понимает, — сказала Хестер.

— Да, — согласился Филип. — Мэри ничего не понимает.

Филип покатился в коляске по коридору, Хестер шла рядом. Она раскрыла дверь. Он въехал в комнату, а Хестер последовала за ним.

— Но вы понятливый, — сказала она. — С чего бы?

— Знаете, наступает такое время, когда о многом приходится задумываться… Для меня оно наступило, когда со мной случилось несчастье и я понял, что на всю жизнь останусь калекой…

— Да, — сочувственно промолвила Хестер, — это, должно быть, ужасно. Вы ведь летчик? Летали?

— Над всем миром и очень высоко, словно чайный поднос, который забросили в небо, — улыбнулся Филип.

— Мне, право, неловко. Нет, в самом деле. Нужно думать, когда говоришь, и быть более деликатной.

— Слава богу, что вы этого не делаете. Но как бы то ни было, когда этот период отчаяния остается позади, привыкаешь ко всему. Это относится и к вам, Хестер, хотя в данный момент вы этого не понимаете. Но однажды вы поймете, если не совершите до этого страшной, непростительной глупости. Теперь к делу. Расскажите-ка мне, что вас тревожит. Полагаю, размолвка с вашим приятелем, весьма серьезным молодым доктором. Так?

— Это не размолвка. Это значительно хуже.

— Все будет хорошо.

— Нет, не будет. Никогда не будет.

— Вы так категоричны в своих суждениях. Все у вас черное или белое, не так ли, Хестер? Полутона отсутствуют.

— Ничего не могу поделать, я с детства такая. Думала, все у меня получится, хотелось, чтоб получилось, а выходило вверх тормашками. Хотела жить, как мне хочется, кем-то стать, обрести профессию, но ничего хорошего не получилось. Не везло мне. Часто подумывала о самоубийстве, уже с четырнадцати лет.

Филип с интересом наблюдал за ней. Потом произнес спокойным, деловым тоном:

— Многие юные создания в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет легко расстаются с жизнью. В этом возрасте часто теряется представление об истинной мере вещей. Школьники накладывают на себя руки из боязни не выдержать экзаменов, а девочки — из-за того, что мамаши не пускают их в кино с неподходящими кавалерами. В этот период все в жизни расцвечивается ярчайшими красками: радость и отчаяние, грусть и неожиданное счастье. Все явления и события оцениваются самым категорическим образом. А ваша беда, Хестер, в том, что такого категоричного человека, как вы, еще поискать надо.

— Мама всегда оказывалась права, — сказала Хестер, — а мне так хотелось быть самостоятельной. Вечно получалось, как она говорила, а я ошибалась. Мне часто приходилось признавать свою неправоту. А для меня невозможно было с этим смириться, просто невозможно! Вот и отважилась рискнуть, решила жить независимо. Захотелось понять, на что я способна, но ничего не получилось. Актрисой я не стала.

— Чепуха! — возразил Филип. — Думаю, дело было в том, что вы не смогли себя заставить подчиняться режиссеру и что уже тогда сказалась романтическая сторона вашего характера.

— К тому же я подумала, будто серьезно и по-настоящему полюбила. Бредни глупой девчонки! Влюбилась в пожилого актера, женатого, неудовлетворенного жизнью.

— Банальная ситуация, — заметил Филип, — он, без сомнения, ею воспользовался.

— Я думала, что у нас будет пылкая любовь. Вы надо мной смеетесь? — Она замолчала, пытливо уставившись на Филипа.

— Нет, не смеюсь, — спокойно ответил Филип. — Хорошо понимаю, какое дьявольски трудное испытание вы пережили.

— Страсти не получилось, — с горечью произнесла Хестер. — Все обернулось глупой, дешевой интрижкой. В его откровениях о жизни, жене не было ни одного правдивого слова. Я… я просто свалилась ему на голову. Я оказалась дурой, примитивной, дешевой дурой.

— Многое познается на собственном опыте. По всей видимости, вам он не повредил, но помог стать взрослым человеком. Урок пошел вам на пользу.

— Мама и тут вмешалась, — с горечью произнесла Хестер. — Приехала, все уладила, сказала, что, если я действительно мечтаю о сцене, следует поступить в театральную школу и серьезно заняться искусством. Но я к тому времени уже остыла, осознав, что артистки из меня не получится, и вернулась с мамой домой. Что еще оставалось делать?

— Сделать можно было многое. Но вы избрали самый простой путь.

— О да! — с жаром произнесла Хестер. — Как хорошо вы все понимаете! Я ужасно безвольная и чаще всего иду по пути наименьшего сопротивления. А если заартачусь, получается глупость и ерунда.

— Вам, наверное, не хватает уверенности, — успокаивающе произнес Филип.

— Может быть, потому, что я приемыш, — сказала Хестер. — До шестнадцати лет я этого не знала. Росла рядом с другими детьми, о которых знала, что они приемные, как-то раз спросила и… выяснила, что я тоже приемыш. Так тошно стало, словно в пустыне очутилась.

— Вы слишком мелодраматичны, все принимаете близко к сердцу.

— Она не была моей матерью и потому не понимала самых простых вещей, которые меня тревожили. Взирала на меня со снисходительным добродушием и планировала, что мне делать. О! Я ее ненавидела! Знаю, это страшно, но я ее ненавидела!

— Должен сказать, — попробовал успокоить ее Филип, — многие девочки в переходном возрасте уверены, что ненавидят своих собственных матерей. В этом нет ничего необычного.

— Я ненавидела мать за ее неизменную правоту. Ужасно, когда люди всегда правы. Возле них ощущаешь собственную никчемность. О, Филип, как это страшно! Что мне делать? Как поступить?

— Выйдете замуж за вашего очаровательного молодого человека, и все устроится. Станете добропорядочной докторской супругой. Или для вас это не слишком заманчивая перспектива?

— Он не хочет на мне жениться, — скорбно сообщила Хестер.

— Вы уверены? Он так сказал? Или это ваше предположение?

— Он думает, что я убила маму.

— О! — воскликнул Филип и, помолчав с минуту, спросил: — Так это вы?

Хестер резко повернулась к нему:

— Почему вы так говорите? Почему?

— Только руководствуясь общими интересами. И естественно, это остается между нами.

— Вы действительно верите, что если бы я убила ее, то сказала бы вам? — спросила Хестер.

— Разумнее было бы умолчать, — согласился Филип.

— Дональд убежден, что я убила ее. Говорит, если я признаюсь ему, все будет в порядке, мы поженимся, и он будет заботиться обо мне. Считает, между нами не должно быть недомолвок.

Филип тихонько присвистнул.

— Ну и ну, — проговорил он.

— Есть ли смысл? — спросила Хестер. — Есть ли смысл объяснять ему, что я никого не убивала? Ведь он не поверит.

— Обязан поверить, если вы ему скажете.

— Я не убивала ее. Понимаете? Не убивала. Нет, нет, нет! — Голос ее дрожал. — Но это звучит не слишком убедительно, — печально заключила она.

— Истина часто выглядит неправдоподобно, — попытался подбодрить ее Филип.

— Никто не знает истины. Мы только с подозрением поглядываем друг на друга. Мэри глядит на меня… И Кирстен… Она очень добрая, хочет меня выгородить. Думает, что это я. Что мне остается? Поймете ли вы? Что делать? Было бы значительно лучше броситься вниз на скалы со смотровой площадки.

— Ради бога, не сходите с ума, Хестер. Есть и другие возможности.

— Какие? Где? Для меня все потеряно. Можно ли дальше влачить такое существование? — Она взглянула на Филипа. — Думаете, я взбалмошная, истеричка? Что же, может быть, я и в самом деле убила ее! Может быть, меня мучают угрызения совести. Может быть, у меня все кипит вот здесь. — Волнуясь, она прижала руки к груди.

— Не глупи, малышка, — сказал Филип. Резким движением он притянул ее к себе. Хестер склонилась над ним, и он поцеловал ее.

— Тебе нужно мужа, девочка, — прошептал Филип. — Не такого глубокомысленного осла, как твой Дональд, у него в голове нет ничего, кроме его заумных терминов. Бедняжка Хестер, ты милое, глупенькое и очаровательное создание.

Дверь отворилась, и на пороге неожиданно возникла Мэри Дюрант. Хестер вырвалась из объятий Филипа, который приветствовал супругу виноватой улыбкой.

— Хотелось немного подбодрить Хестер, Полли, — сказал он.

— О, — выдавила из себя Мэри.

Она осторожно вошла в комнату, опустила поднос на маленький столик и подкатила столик к Филипу. На Хестер она даже и не взглянула, а та смущенно оглядывала супругов.

— Ну что же, — сказала Хестер, — я думаю… мне нужно… может быть, лучше… — Фраза осталась незаконченной, Хестер вышла и закрыла за собой дверь.

— Она в плохом состоянии, — проговорил Филип, — носится с мыслью о самоубийстве. Я пытался ее отговорить.

Мэри ничего не ответила. Он протянул к ней руку, но она отстранилась.

— Полли, я прогневил тебя? Очень прогневил?

Она промолчала.

— Все из-за этого поцелуя? Хватит, Полли, не казни меня строго из-за такого пустяка. Она была так мила и так неразумна, что я на мгновение почувствовал себя безрассудным, жизнерадостным пареньком. Поцелуй же меня. Поцелуй, и помиримся.

— Бульон остынет, если его не выпьешь, — пробурчала Мэри. Затем она прошла в спальню и плотно затворила тяжелую дверь.