Глава 4

Явились не запылились. Но никто из них в Лондоне не задержался. Во всяком случае, в тот раз, когда они явились впервые, чтобы поглазеть на меня. В их обществе я чувствовал себя неловко, потому что это были настоящие американцы, а с этой породой я не очень хорошо знаком. Кое-кто из них оказался довольно приятным. Дядя Фрэнк, например. Но я тут же мысленно согласился с Гретой. Я бы и пенни ему не доверил: Мне доводилось встречать таких типов и в Англии. Очень рослый, с толстым брюхом и мешками под глазами, свидетельствующими о том, что он не дурак выпить. Он имел подход к женщинам, а еще больше к тем, у кого водятся деньги. Пару раз он одалживал у меня — довольно мелкие суммы, которые могли его выручить на день-другой. Мне пришло в голову, что он не столько нуждался в данный момент в деньгах, сколько хотел меня проверить, убедиться, легко ли я даю в долг. Это меня порядком обеспокоило, ибо я не знал, что лучше: дать или не дать. Может, категорически отказать, и пусть он считает меня скрягой, или же прикинуться беспечным малым, этакой широкой натурой, каковой я себя вовсе не считал? В конце концов, решил я, плевать мне на дядю Фрэнка.

Кора, мачеха Элли, заинтересовала меня больше других. Лет сорока, волосы явно крашеные, болтает без умолку. Держалась она по-светски непринужденно и с Элли была сама доброта.

— Забудь про те письма, которые я писала тебе, Элли, — тараторила она. — Согласись, что твое замужество не могло не привести нас в состояние шока. Мы ничего не подозревали. Я, конечно, знаю, что к этому тебя подтолкнула Грета. Сама бы ты ни за что так не поступила.

— Грета тут ни при чем, — вступилась Элли, — да и я вовсе не хотела вас огорчать. Я просто считала, что… чем меньше пересудов…

— Дорогая моя, конечно, отчасти ты права. Но твои опекуны, Стэнфорд Ллойд и Эндрю Липпинкот, пришли в ярость. Наверное, перепугались, что их обвинят в том, что они плохо за тобой смотрели. Разумеется, они и понятия не имели, что за человек Майк. Они и не подозревали, какой он обворожительный. Собственно, я и сама не знала. — И она улыбнулась мне такой приторно-сладкой и лицемерной улыбкой, что мне стало не по себе! Я подумал, что ни одна женщина не испытывает такой ненависти к мужчине, как Кора ко мне. Я, конечно, понимал, почему она так ласкова с Элли. Вернувшись в Америку, Эндрю Липпинкот, несомненно, посоветовал ей поостеречься. Элли продавала кое-что из своей недвижимости в Америке, поскольку решила переселиться в Англию, но была готова оказывать Коре солидную финансовую поддержку, чтобы та могла жить там, где ей заблагорассудится. Никто ни словом не обмолвился о нынешнем муже Коры. По-видимому, он отчалил куда-то в далекие края, причем не один. В общем, как я понял, надвигался очередной развод… Но с этого мужа больших алиментов не ожидалось. Последний раз Кора вышла замуж за человека много себя моложе и весьма привлекательного, но без денег.

Да, Кора очень нуждалась в этом пособии. Ее вкусы и привычки требовали немалых расходов. Старый Эндрю Липпинкот, не сомневался я, довольно прозрачно намекнул ей, что Элли может передумать, если Кора забудется и начнет слишком усердно критиковать мужа Элли.

Кузен Рюбен, он же дядя Рюбен, в Англию не приехал, а просто прислал Элли милое, ни к чему не обязывающее письмо, в котором выражал надежду, что она будет счастлива, но был не совсем уверен, что ей понравится Англия. «Если не понравится, незамедлительно возвращайся в Штаты. Мы встретим тебя с радостью. В особенности я, твой дядя Рюбен».

— Он вроде неплохой человек, — сказал я Элли.

— Да-а, — в раздумье протянула Элли. Она, по-видимому, была не слишком в этом убеждена.

— Ты привязана по-настоящему к кому-нибудь из них? — поинтересовался я. — Или об этом нельзя спрашивать?

— Можешь спрашивать о чем угодно. — Но ответила она не сразу. А потом сказала твердо и решительно:

— Нет, наверное, не привязана. Возможно, это покажется несколько странным, но причина, по-моему, в том, что никто из них мне не близок. Ведь нас объединяют только обстоятельства, а не кровное родство. Насколько мне помнится, я любила своего отца. Вообще-то он был слабохарактерным и не оправдал надежд деда, поскольку мало что соображал в делах и не хотел заниматься бизнесом. Его больше привлекала рыбалка во Флориде. А потом он женился на Коре… Мы с ней друг другу не понравились. Маму я совсем не помню. Я любила дядю Генри и дядю Джо. С ними было весело, гораздо веселее, чем с отцом. По-моему, он был тихим и грустным человеком. Дяди же оба умели наслаждаться жизнью. Особенно дядя Джо, он был совершенно необузданным, иногда это бывает с теми, у кого много денег. Он погиб в автокатастрофе, а дядю Генри убили на войне. К тому времени дед был уже болен, и смерть всех трех сыновей окончательно его подкосила. Кору он недолюбливал, а наши дальние родственники его мало интересовали. Тот же дядя Рюбен. Никогда не знаешь, что замышляет Рюбен, говорил он. Вот почему он решил установить опеку над своим состоянием, завещав также большую сумму денег в дар музеям и больницам. Он хорошо обеспечил Кору и мужа своей дочери дядю Фрэнка.

— Но основная доля наследства досталась тебе?

— Да. Но, по-моему, это его беспокоило, а потому он постарался привлечь к опеке людей, разбирающихся в финансовых делах.

— То есть дядю Эндрю и мистера Станфорда Ллойда. Адвоката и банкира.

— Да. Он, вероятно, считал, что сама я с этим не справлюсь. Странно, однако, то, что он позволил мне стать полноправной наследницей в двадцать один год, а не в двадцать пять, как делают чаще всего. Скорей всего потому, что я женщина.

— Действительно странно, — согласился я. — Казалось бы, ему следовало поступить как раз наоборот.

— Нет, — покачала головой Элли, — дедушка, наверное, рассуждал так: молодые люди необузданны, часто совершают необдуманные поступки, а потом их прибирают к рукам всякие алчные и вероломные блондинки. Он считал, что им надо дать время перебеситься. Однажды он сказал мне: «Если женщина наделена от природы разумом, то к двадцати одному году она уже должна неплохо соображать. Зачем заставлять ее ждать еще четыре года? А если она дура, то дурой и останется». И еще он сказал, — Элли посмотрела на меня и улыбнулась, — что меня он дурой не считает. «Ты, возможно, и не очень разбираешься в жизни, Элли, — сказал он, — но нюх у тебя есть. Особенно на людей. И, надеюсь, будет всегда».

— Не думаю, что я бы ему очень понравился, — задумчиво отозвался я. лицемерной улыбкой, что мне стало не по себе! Я подумал, что ни одна женщина не испытывает такой ненависти к мужчине, как Кора ко мне. Я, конечно, понимал, почему она так ласкова с Элли. Вернувшись в Америку, Эндрю Липпинкот, несомненно, посоветовал ей поостеречься. Элли продавала кое-что из своей недвижимости в Америке, поскольку решила переселиться в Англию, но была готова оказывать Коре солидную финансовую поддержку, чтобы та могла жить там, где ей заблагорассудится. Никто ни словом не обмолвился о нынешнем муже Коры. По-видимому, он отчалил куда-то в далекие края, причем не один. В общем, как я понял, надвигался очередной развод. Но с этого мужа больших алиментов не ожидалось. Последний раз Кора вышла замуж за человека много себя моложе и весьма привлекательного, но без денег.

Да, Кора очень нуждалась в этом пособии. Ее вкусы и привычки требовали немалых расходов. Старый Эндрю Липпинкот, не сомневался я, довольно прозрачно намекнул ей, что Элли может передумать, если Кора забудется и начнет слишком усердно критиковать мужа Элли.

Кузен Рюбен, он же дядя Рюбен, в Англию не приехал, а просто прислал Элли милое, ни к чему не обязывающее письмо, в котором выражал надежду, что она будет счастлива, но был не совсем уверен, что ей понравится Англия. «Если не понравится, незамедлительно возвращайся в Штаты. Мы встретим тебя с радостью. В особенности я, твой дядя Рюбен».

— Он вроде неплохой человек, — сказал я Элли.

— Да-а, — в раздумье протянула Элли. Она, по-видимому, была не слишком в этом убеждена.

— Ты привязана по-настоящему к кому-нибудь из них? — поинтересовался я. — Или об этом нельзя спрашивать?

— Можешь спрашивать о чем угодно. — Но ответила она не сразу. А потом сказала твердо и решительно:

— Нет, наверное, не привязана. Возможно, это покажется несколько странным, но причина, по-моему, в том, что никто из них мне не близок. Ведь нас объединяют только обстоятельства, а не кровное родство. Насколько мне помнится, я любила своего отца. Вообще-то он был слабохарактерным и не оправдал надежд деда, поскольку мало что соображал в делах и не хотел заниматься бизнесом. Его больше привлекала рыбалка во Флориде. А потом он женился на Коре… Мы с ней друг другу не понравились. Маму я совсем не помню. Я любила дядю Генри и дядю Джо. С ними было весело, гораздо веселее, чем с отцом. По-моему, он был тихим и грустным человеком. Дяди же оба умели наслаждаться жизнью. Особенно дядя Джо, он был совершенно необузданным, иногда это бывает с теми, у кого много денег. Он погиб в автокатастрофе, а дядю Генри убили на войне. К тому времени дед был уже болен, и смерть всех трех сыновей окончательно его подкосила. Кору он недолюбливал, а наши дальние родственники его мало интересовали. Тот же дядя Рюбен. Никогда не знаешь, что замышляет Рюбен, говорил он. Вот почему он решил установить опеку над своим состоянием, завещав также большую сумму денег в дар музеям и больницам. Он хорошо обеспечил Кору и мужа своей дочери дядю Фрэнка.

— Но основная доля наследства досталась тебе?

— Да. Но, по-моему, это его беспокоило, а потому он постарался привлечь к опеке людей, разбирающихся в финансовых делах.

— То есть дядю Эндрю и мистера Станфорда Ллойда. Адвоката и банкира.

— Да. Он, вероятно, считал, что сама я с этим не справлюсь. Странно, однако, то, что он позволил мне стать полноправной наследницей в двадцать один год, а не в двадцать пять, как делают чаще всего. Скорей всего потому, что я женщина.

— Действительно странно, — согласился я. — Казалось бы, ему следовало поступить как раз наоборот.

— Нет, — покачала головой Элли, — дедушка, наверное, рассуждал так: молодые люди необузданны, часто совершают необдуманные поступки, а потом их прибирают к рукам всякие алчные и вероломные блондинки. Он считал, что им надо дать время перебеситься. Однажды он сказал мне: «Если женщина наделена от природы разумом, то к двадцати одному году она уже должна неплохо соображать. Зачем заставлять ее ждать еще четыре года? А если она дура, то дурой и останется». И еще он сказал, — Элли посмотрела на меня и улыбнулась, — что меня он дурой не считает. «Ты, возможно, и не очень разбираешься в жизни, Элли, — сказал он, — но нюх у тебя есть. Особенно на людей. И, надеюсь, будет всегда».

— Не думаю, что я бы ему очень понравился, — задумчиво отозвался я.

Элли не умела врать. А потому не стала меня разубеждать.

— Пожалуй, — согласилась она. — Он, наверное, даже испугался бы. Разумеется, сначала. А потом ему пришлось бы к тебе привыкнуть.

— Бедняжка Элли, — вдруг вырвалось у меня.

— Почему ты так говоришь?

— Я просто повторяю то, что уже когда-то тебе говорил, помнишь?

— Помню. Ты назвал меня «бедной маленькой богачкой». И был совершенно прав.

— Правда, сейчас я имел в виду нечто другое, — отозвался я. — Я назвал тебя бедняжкой вовсе не потому, что из-за своего богатства ты жила как в плену. Я имел в виду… — Я не сразу решился, но все же произнес:

— Вокруг слишком много людей, которые ждут от тебя подачки, а вот твоя собственная судьба их мало волнует. Верно?

— Да нет, дядя Эндрю, по-моему, искренне меня любит, — не очень уверенно возразила Элли. — Он всегда очень добр и внимателен ко мне. Что же касается остальных… Тут ты, пожалуй, прав. Их интересуют только подачки.

— Они приезжают и попрошайничают, верно? Одалживают у тебя деньги, ждут подарков. Надеются, что ты выручишь их из беды, и стараются ухватить кусок пожирнее!

— Что ж, это вполне естественно, — спокойно отозвалась Элли. — Но теперь с этим покончено. Я буду жить в Англии и редко с ними встречаться.

В этом она, конечно, ошибалась, но пока пребывала в счастливом неведении. Чуть позже явился сам Стэнфорд Ллойд собственной персоной. Он привез Элли на подпись кучу бумаг и документов, требуя от нее согласия на разные капиталовложения. Он говорил с ней о ценных бумагах и акциях, о недвижимости, которой она владела, и о контроле над расходами. Для меня все это было полной тарабарщиной. Помочь ей или посоветовать что-либо путное я был не в состоянии. Но и помешать Стэнфорду Ллойду обманывать ее я тоже не мог. Оставалось только надеяться, что он этим не занимается, но откуда мне, невежде, было знать?

Нет, пожалуй, Стэнфорд Ллойд был слишком уж безупречен, чтобы можно было верить в его искренность. Он был банкиром, и это было буквально написано у него на лбу. Довольно видный мужчина, хотя и не первой молодости. Со мной он держался необыкновенно учтиво и, хотя наверняка считал меня полным ничтожеством, старательно это скрывал.

— Надеюсь, это последний из стаи стервятников? — спросил я, когда он наконец отбыл.

— Тебе они все не нравятся, правда?

— Во всяком случае, твоя мачеха — настоящая ведьма, да к тому же еще и лицемерка. Извини, Элли, я не должен был этого говорить.

— Почему же, если ты искренне так считаешь? По-моему, ты не далек от истины.

— Тебе, наверное, было очень одиноко, Элли, — заметил я.

— Да, одиноко. Разумеется, у меня были подружки. Я ходила в очень привилегированную школу, но и там не чувствовала себя свободной. Если я начинала с кем-нибудь дружить по-настоящему, нас старались разъединить, навязывая мне другую девочку, естественно, из какого-нибудь, по их мнению, более достойного семейства. Конечно, если бы мне кто-то очень понравился, то я бы решилась на скандал… Но я никогда так далеко не заходила. Таких близких друзей у меня все же не было. Только когда появилась Грета, все стало по-другому. Впервые я почувствовала, что кому-то дорога. Чудесное ощущение. — Ее лицо смягчилось.

— Не хотелось бы… — начал я, отвернувшись к окну.

— Ты о чем?

— Не знаю… Не хотелось бы, чтобы ты чересчур полагалась на Грету. Нельзя слишком зависеть от другого человека.

— Ты не любишь ее, Майк, — с укором сказала Элли.

— Почему же? — возразил я. — Наоборот, она мне очень нравится. Но тебе следует понять, Элли, что она… что я ее вижу впервые. Наверное — буду честным, — я ревную тебя к ней. Ревную, потому что вы с ней… я не сразу понял, очень привязаны друг к другу.

— Не надо ревновать. Она — единственный человек, кто был добр ко мне, кто меня любил… пока я не встретила тебя.

— Но ты меня уже встретила, — сказал я, — и мы стали мужем и женой. — И повторил сказанное мною раньше:

— И теперь будем жить-поживать да добра наживать.