Глава 3

1

— Не могли бы вы повторить еще раз, мистер Флеминг?

— Охотно.

Четко, сухо, гладко, одно за другим слова слетали с губ старого нотариуса. Смысл их был безошибочно ясен. Слишком ясен! Не оставалось ни щелочки для сомнений.

Вернон слушал с побелевшим лицом, вцепившись в ручки кресла.

Не может, не может быть! Но разве не то же самое Флеминг говорил много лет назад? Да, но тогда все заслонили собой магические слова «двадцать один год». Двадцать один год — чудо, которое все расставит по местам. А теперь вместо этого:

— Напоминаю вам, что положение заметно улучшилось с тех пор, как умер ваш отец, но не будем делать вид, что мы вышли из затруднений. Закладная…

Конечно, конечно, но почему они никогда не упоминали про закладную? Пожалуй, бессмысленно было говорить о ней девятилетнему мальчику. Не стоит на этом зацикливаться. Голая правда состоит в том, что у него нет средств, чтобы жить в Эбботс-Пьюисентс.

Он подождал, пока Флеминг закончит, и сказал:

— Но если мама…

— О, конечно! Если бы миссис Дейр согласилась… — Он не закончил фразу, помолчал и сказал: — Но если мне будет позволено сказать, каждый раз, когда я имел удовольствие встречаться с миссис Дейр, я видел, что она уже все решила. Полагаю, вы знаете, что два года назад она купила Кейри-Лодж?

Вернон не знал. Он понимал, что это означает. Почему мать не сказала ему? Не хватило смелости? Он всегда считал само собой разумеющимся, что она вернется в Пьюисентс: не потому, что он жаждал ее там видеть, а потому, что это ее дом — вполне естественно.

Пьюисентс не был ее домом. И не мог быть; ее дом Кейри-Лодж.

Можно обратиться к ней. Просить, умолять ради его спасения, ведь он так хочет этого. Нет, тысячу раз нет! Нельзя просить об одолжении человека, которого не любишь. А он на самом деле не любит мать. И едва ли любил хоть когда-нибудь. Странно, печально, даже страшновато, но это так. Может, он не возражал бы против того, чтобы вообще никогда ее не видеть? Не совсем так. Ему хотелось бы знать, что она жива-здорова, что о ней заботятся. Но скучать по ней он не станет, не захочет видеть ее рядом. Потому что странным образом она ему неприятна. Неприятно прикосновение ее рук — она всегда долго держит его в объятиях перед тем, как он ее поцелует и пожелает спокойной ночи. Ей ничего нельзя рассказать — она не понимает. Она всегда была доброй, любящей матерью, а ему она даже не нравится! Большинство людей решило бы, что это ужасно…

Он тихо сказал Флемингу:

— Вы совершенно правы. Я уверен, что мать не захочет уезжать из Кейри-Лоджа.

— У вас есть две возможности, мистер Дейр. Как вы знаете, все эти годы майор Салмон арендовал у вас имение вместе с обстановкой, и он хочет купить…

— Нет! — вырвалось у Вернона, как выстрел из пистолета.

Флеминг улыбнулся.

— Я был уверен, что вы так скажете. Должен признаться, я рад. Дейры жили в Пьюисентс, дайте подумать, лет пятьсот. Тем не менее я бы не выполнил свой долг, если бы не указал вам, что предложенная цена очень хорошая, и если позже вы все-таки решите продать, будет нелегко найти подобного покупателя.

— Вопрос не подлежит обсуждению.

— Очень хорошо. Тогда лучше всего, я думаю, сдать его снова. Майор Салмон определенно решил его покупать, так что нужно будет найти новых жильцов. Смею сказать, с этим трудностей не будет. Вопрос в том, на какое время вы его сдадите? Вновь на длительный срок я бы не советовал. Жизнь — вещь неопределенная. Кто знает, может, пройдет немного лет, и ваше состояние, э… значительно изменится, и вы сможете сами занять имение.

«Так я и сделаю, но не потому, о чем ты думаешь, дурья башка, — подумал Вернон. — Потому что я сделаю себе имя в музыке, а не потому, что мать умрет. Я надеюсь, что она доживет до девяноста лет».

Он обменялся еще несколькими словами с мистером Флемингом, затем поднялся.

— Боюсь, что это был для вас шок, — сказал старый нотариус, пожимая ему руку.

— Да, немного. Я настроил себе воздушных замков.

— Я полагаю, день рождения вы будете справлять у матери?

— Да.

— Вы могли бы обсудить вопрос с мистером Бентом, вашим дядей. Очень деловой человек. Кажется, у него есть дочь примерно вашего возраста?

— Да, Энид. Две старшие замужем, две младшие в школе. Энид на год моложе меня.

— Ах вот как! Очень приятно иметь кузину своих лет. Думаю, вы будете часто с ней видеться.

— О, вряд ли, — уклонился Вернон.

Почему это он должен будет часто с ней видеться? Она скучная. Но Флеминг этого, конечно, не знает. Смешной чудак. Зачем было делать такое хитрое, понимающее выражение лица?

2

— Значит, мама, папино наследство мне, похоже, не светит!

— О! Ну ладно, дорогой, не стоит волноваться. Все уладится. Тебе надо хорошенько поговорить с дядей Сидни.

Глупость какая! Что хорошего принесет ему разговор с дядей Сидни?

По счастью, к этой теме они не возвращались. Величайшим сюрпризом для него оказалась новость, что Джо было позволено идти своим путем. Она уже была в Лондоне — правда, со свирепым стражем, с компаньонкой, — но она получила право самой выбирать себе дорогу.

Мать шепотом вела загадочные переговоры с подругами. «Да… они просто неразлучны… Я думаю, так будет разумнее… было бы жаль…» А та, которую Вернон называл «главной сплетницей», говорила что-то вроде: «Двоюродная сестра… неразумно…», и мать в полный голос отвечала: «О, я думаю, не во всех случаях».

— Кто там двоюродная сестра? — позже спросил Вернон. — О чем вообще эти загадочные речи?

— Загадочные, дорогой? Не знаю, о чем ты.

— Как только я вошел, вы замолчали. Интересно, что за секреты?

— О, ничего интересного! Ты этих людей не знаешь.

Вид, однако, у нее был смущенный.

Но Вернон был нелюбопытен. Он не стал расспрашивать.

Он страшно скучал без Джо. Без нее в Кейри-Лодже стало невыносимо. К тому же он теперь слишком часто виделся с Энид. Она приходила навестить тетю Майру, и всегда оказывалось так, что Вернон непременно должен сопровождать ее на новый каток кататься на роликах, или на смертельно скучную вечеринку, или еще куда-нибудь.

Майра сказала Вернону, что хорошо бы пригласить Энид в Кембридж на Майскую неделю[2803]. Она так настаивала, что Вернон сдался. В конце концов, какая разница. Джо будет с Себастьяном, так что ему все равно. Танцы — гадость, как и все, что связано с музыкой.

В вечер перед отъездом дядя Сидни пришел в Кейри-Лодж, и Майра впихнула Вернона к нему в кабинет со словами:

— Дядя Сидни пришел немного поговорить с тобой, Вернон.

Минуту-другую мистер Бент мялся и мямлил, а потом вдруг перешел сразу к сути дела. Вернон никогда его особенно не жаловал, но на этот раз Сидни отставил в сторону свои шутливые манеры.

— Приступаю сразу к тому, что я хотел сказать, мой мальчик. Только не перебивай меня, пока я не закончу. Хорошо?

— Да, дядя Сидни.

— Коротко дело вот в чем. Я хочу, чтобы ты поступил в «Бент». Вспомни, что я сказал — не перебивать! Я знаю, что ты об этом и не помышлял, и догадываюсь, что идея не кажется тебе удачной. Я человек прямой и смотрю фактам в лицо. Если бы у тебя был приличный доход и ты мог бы жить в Эбботс-Пьюисентс как джентльмен, такой вопрос бы не возникал. Это я признаю. Ты из той же породы людей, что и твой отец. Но в тебе течет и кровь Бентов, мой мальчик, а это не шутка.

У меня нет сына. Я хотел бы — если ты захочешь — смотреть на тебя как на сына. Девочки у меня обеспечены, и прекрасно обеспечены. Заметь, тебе не придется надрываться, я многого не требую. Я не меньше тебя понимаю, что для тебя означает это место. Ты парень молодой. Вступишь в бизнес, когда закончишь Кембридж, — заметь, начнешь с самого низу. Сначала зарплата будет средней, потом пойдет вверх. Захочешь уволиться к сорока годам — пожалуйста. К тому времени ты будешь богатым человеком и сможешь распоряжаться своим имением так, как оно того заслуживает.

Надеюсь, ты женишься молодым — отличная штука жениться молодым! Твой старший сын унаследует имение, а младшие сыновья вступят в первоклассный бизнес, где смогут показать, из какого теста они сделаны. Я горжусь фирмой «Бент», как ты — Эбботс-Пьюисентс, вот почему я понимаю а тебя. Я не хочу, чтобы тебе пришлось его продавать. Чтобы твой род лишился его после стольких столетий — это позор. Ну вот, таково мое предложение.

— Дядя Сидни, вы очень добры…

Дядя выбросил вперед прямую руку.

— Давай на этом остановимся, если не возражаешь. Сейчас мне ответ не нужен. Я его не приму. Когда вернешься из Кембриджа — вот тогда.

Он встал.

— Очень любезно, что ты пригласил Энид на Майскую неделю. Она в таком восторге! Если бы ты знал, что эта девушка о тебе думает, ты бы задрал нос. А, девушки есть девушки!

Он хохотнул и захлопнул за собой дверь.

Вернон, нахмурившись, остался стоять в холле. Дядя Сидни поступает очень порядочно — исключительно порядочно.

Только он не собирается принимать его предложение. Никакие в мире деньги не оторвут его от музыки.

А Эбботс-Пьюисентс все равно получит, пока не знает как, но получит.

3

Майская неделя!

Вернон и Энид в Кембридже. Вернон выступает также в качестве сопровождающего ее сестры Этель. Так что Бенты окружают его чуть ли не со всех сторон.

Джо сразу же взорвалась:

— Какого черта ты пригласил Энид?

— О, мама так приставала; да ладно, какое это имеет значение.

Для Вернона имело значение только одно. Джо поговорила об этом с Себастьяном с глазу на глаз.

— Неужели у Вернона это настоящее — насчет музыки? Получится ли у него что-нибудь? Или это безумие скоро пройдет?

Но Себастьян был неожиданно серьезен.

— Знаешь, это необычайно интересно, — сказал он. — Насколько я понимаю, то, что собирается сделать Вернон, будет революцией. Сейчас он, так сказать, овладевает основами и овладевает с необычайной быстротой. Это признает старик Кодингтон, холя и фыркает насчет идей Вернона, а также и насчет их осуществимости. Заинтересовался старик Джеффри, математик Он говорит, что верноновские музыкальные идеи — это четвертое измерение.

Я не знаю, пробьется Вернон или его сочтут безобидным сумасшедшим. Грань очень тонка. Джеффри в восторге, но не обольщается. Он вполне справедливо указывает, что открыть нечто новое и протолкнуть его в мир — задача неблагодарная, и не исключено, что открытия Вернона будут признаны через двести лет. Старый чудак. Сидит и строит воображаемые кривые в пространстве.

Но я его понимаю. Вернон не создает новое, он открывает уже существующее. Как ученый. Джеффри говорит, что ему понятна нелюбовь Вернона к музыке в детстве: для его уха незавершенная музыка — то же, что недорисованная картина. Получается искаженная перспектива. Для Вернона она звучит также, как для нас — примитивная музыка дикарей. Нестерпимый диссонанс.

Джеффри полон странных идей. Заговори с ним про кубы, квадраты, другие геометрические фигуры и скорость света — и он прямо с ума сходит. Он переписывается с одним немецким парнем по имени Эйнштейн. Самое поразительное: он ни чуточки не музыкален, но видит — или говорит, что видит, — все, чего добивается Вернон.

Джо погрузилась в глубокое раздумье.

— Ну что ж, — сказала она наконец, — я не поняла ни слова, но, похоже, Вернон может добиться успеха во всем этом.

Себастьян был сдержан.

— Я этого не говорил. Возможно, Вернон — гений, тогда совсем другое дело. Гениев обычно не признают. А может быть, он слегка помешался. Когда он говорит о музыке, то временами кажется сумасшедшим. Но у меня такое чувство, что он прав, что, как ни странно, он знает, что говорит.

— Ты слышал о предложении дяди Сидни?

— Да. Вернон легкомысленно отвергает его, а это хорошее дело.

— Ты хочешь, чтобы он его принял? — ощетинилась Джо.

Себастьян остался раздражающе спокойным.

— Не знаю. Надо подумать. У Вернона могут быть замечательные теории музыки, но еще не факт, что ему удастся осуществить их на практике.

— Ты выводишь меня из себя. — Джо отвернулась.

В последнее время Себастьян ее раздражал — слишком уж он холоден и расчетлив. Если у него и был энтузиазм, он его тщательно скрывал. Для Джо энтузиазм сейчас был самой необходимой вещью в мире. Неравнодушная к проигравшим, к меньшинству, она была пылким защитником слабых и угнетенных. А Себастьяна интересовал только успех! Она винила его в том, что он ко всему подходит с денежной меркой. Время, которое они проводили вместе, уходило на беспрерывные перебранки и борьбу.

Вернон тоже отдалился от нее. Музыка была единственным, о чем он хотел говорить, причем о тех ее сторонах, которые Джо были совершенно незнакомы. Его занимали инструменты — пределы их возможностей, сила звука, — однако скрипка, на которой Джо умела играть, интересовала его меньше всего. Джо была не подготовлена к разговору о кларнетах, гобоях, фаготах. А для Вернона, казалось, нет в жизни ничего важнее, чем сдружиться с музыкантами, играющими на этих инструментах, чтобы хоть сколько-нибудь дополнить теоретические знания практикой.

— У тебя нет знакомого фаготиста?

Джо ответила, что нет.

Вернон сказал, что она бы тоже могла быть ему полезной и подыскать себе приятелей-музыкантов.

— Даже английский рожок подойдет, — снисходительно сказал он.

Он провел пальцем по ободку полоскательной чашки. Джо передернулась и заткнула уши. Звук усилился. Вернон мечтательно улыбался, с наслаждением прислушиваясь.

Себастьян отобрал у него чашку, и Вернон стал слоняться по комнате и на пробу позванивать в разные бокалы. Одобрительно сказал:

— В этой комнате полно стекла.

— Тебя бы на корабль — склянки отбивать, — сказала Джо.

— Может, удовлетворишься колокольчиками и треугольником? Добавь еще небольшой гонг, — сказал Себастьян.

— Нет, — сказал Вернон. — Мне нужно стекло. Соединим венецианское и ватерфордское… Я рад, что у тебя такие прекрасные вещи, Себастьян, но нет ли у тебя простых стаканов, чтобы их можно было разбить? Вдребезги. Замечательная штука — Стекло!

— Симфония бокалов, — фыркнула Джо.

— Почему бы и нет? Человек дернул туго натянутую жилу и услышал жалобный звук; другой подул в тростинку, и ему это понравилось. Интересно, когда впервые придумали делать вещи из меди и металла? В каких-нибудь книгах это есть.

— Колумб и яйцо[2804]. Ты и Севастьяновы бокалы. Почему не грифель и не грифельная доска?

— Ну, если найдешь…

— До чего забавно! — хихикнула Энид.

На этом разговор прекратился — по крайней мере, на время.

Вернону не мешало ее присутствие. Он; был слишком захвачен своими идеями, чтобы замечать остальное. Энид и Этель могут смеяться сколько угодно.

Но его тревожила утрата гармонии с Джо и Себастьяном. Они трое всегда были заодно.

— Не вяжется с обликом Джо эта выдумка — «жить своей собственной жизнью», — сказал Вернон другу. — Она все время шипит, как рассерженная кошка. Не понимаю, почему мама согласилась. Полгода назад она и слышать об этом не хотела. Почему она передумала, как по-твоему?

Длинное желтое лицо Себастьяна смяла улыбка.

— Догадываюсь.

— Почему?

— Не скажу. Во-первых, я могу ошибаться, а во-вторых, терпеть не могу вмешиваться в естественный ход событий.

— Извращенный русский ум, — сказал 1 Вернон.

— Вполне возможно.

Вернон не настаивал. Не говорит — и не надо.

День шел за днем. Они танцевали, обедали, катались по окрестностям, сидели, курили и разговаривали в комнате Вернона, опять танцевали. Не спать ночь было делом чести. В пять утра они пошли на речку.

У Вернона устала правая рука. На нем повисла Энид, а она была тяжеловата. Ну да ладно. Дядя Сидни доволен, а он неплохой парень. Чертовски здорово с его стороны сделать такое предложение. Жаль, что он, Вернон, очень мало Бент, гораздо больше Дейр.

В памяти что-то заворошилось; кто-то говорит ему: «К Дейрам не приходит ни счастье, ни успех. И никто от них не ждет ничего хорошего». Кто это сказал? Голос был женский, дело было в саду, еще вился дымок от сигареты…

Прозвучал голос Себастьяна:

— Он засыпает. Проснись, зануда! Швырни в него конфеткой, Энид.

Конфета пролетела возле головы. Голос Энид со смешком сказал:

— Никогда не попадаю в цель.

Она опять хихикнула, словно это было очень смешно.

«Надоедливая девица, вечно хихикает. К тому же у нее зубы торчат».

Вернон повернулся на бок. Обычно довольно равнодушный к красотам природы, в это утро он был потрясен красотой мира. Бледный блеск реки, на берегах тут и там цветущие деревья.

Лодка медленно плыла вниз по течению… странный молчаливый завороженный мир. Это потому, что нет людей. Если хорошенько подумать, именно вторжение людей портит мир. Они сразу начинают болтать, хихикать, спрашивать, о чем ты думаешь, когда ты хочешь только одного — чтобы тебя оставили в покое.

Это чувство он помнил с детства. Хоть бы оставили его в покое! Он улыбнулся, вспомнив, какие смешные игры он себе выдумывал. Мистер Грин! Он отлично помнил мистера Грина. Были еще три приятеля — как же их звали?

Забавный детский мир, мир драконов и принцесс, и с ними смешивается странно конкретная реальность. Кто-то рассказывал ему про оборванного принца в зеленой шляпе и сидящую в башне принцессу с такими золотыми волосами, что их было видно в четырех королевствах.

Он приподнял голову и посмотрел на берег. В стороне под группой деревьев была привязана плоскодонка, там было четыре человека. Но Вернон видел только одну девушку.

В вечернем розовом платье, она стояла под деревом, усыпанным розовыми цветами; у нее были золотые волосы.

Он смотрел и смотрел.

— Вернон. — Джо толкнула его в бок. — Ты не спишь, потому что глаза открыты. К тебе обращаются уже четвертый раз.

— Извини. Я гляжу на этот экспонат под деревом. Правда, хорошенькая?

Он постарался сказать это небрежно, как бы между прочим. Но внутренний голос бушевал: «Хорошенькая? Да она очаровательна! Самая очаровательная в мире девушка! Я собираюсь с ней познакомиться. Я познакомлюсь с ней. Я женюсь на ней…»

Джо приподнялась на локтях, вгляделась и воскликнула:

— Постойте! Кажется… Нет, я уверена — это Нелл Верикер!

4

Немыслимо! Не может быть! Нелл Верикер? Кожа да кости, бледная, с розовым носиком, в дурацких накрахмаленных платьях? Нет, не может быть. Ну и шутки устраивает время! Раз так, ни в чем нельзя быть уверенным. Та, прежняя, Нелл и эта Нелл — два совершенно различных человека.

Все было как во сне.

Джо сказала:

— Если это Нелл, надо подойти к ней, поздороваться.

И пошли приветствия, восклицания, удивление.

— Ну конечно, Джо Уэйт! И Вернон! Сколько лет, сколько зим!

У нее был очень нежный голос. Глаза улыбались чуть застенчиво. Очаровательна. Очаровательна! Еще очаровательней, чем он думал. Онемевший дурак, почему он ничего не скажет? Что-нибудь остренькое, с блеском. Какие у нее голубые глаза, длинные, золотисто-коричневые ресницы. Она — как цветущая ветка над ее головой: нетронутая, весенняя.

Вернона охватило уныние. Она ни за что не пойдет за него замуж. Разве это возможно? Нескладный немой дылда. Она к нему обращается. Господи! Он должен расслышать, что она говорит, и умно ответить.

— Мы уехали вскоре после вас. Папа потерял работу.

До него долетело эхо давних пересудов: «Верикера выгнали. Он безнадежно некомпетентен. Этого следовало ожидать».

Ее голос слился, хотелось слушать его, не вникая в слова.

— Мы теперь живем в Лондоне. Папа умер пять лет назад.

Чувствуя себя идиотом, он сказал:

— О, мне очень жаль, я ужасно сожалею.

— Я дам тебе наш адрес, ты должен нас навестить.

Он ляпнул про надежду встретиться вечером. Куда она ходит на танцы? Она ответила; там нет ничего хорошего. Слава богу, на следующий вечер! Они тоже придут. Он торопливо заговорил:

— Слушай, оставь мне один-другой танец. Ты должна, мы столько лет не виделись.

— О, разве можно? — Она колебалась.

— Предоставь это мне. Я как-нибудь устрою.

Все закончилось слишком скоро. Они попрощались и поплыли обратно, вверх по течению.

Джо сказала будничным тоном:

— Вот чудеса! Кто бы мог подумать, что Нелл Верикер станет такой красоткой! Интересно, осталась ли она такой же ослицей, как раньше?

Какое святотатство! Джо ничего не понимает. Выйдет ли Нелл за него замуж? Или даже не посмотрит на него? В нее, наверное, все парни влюблены.

Вернон совсем упал духом. Черная меланхолия накрыла его с головой.

5

Он танцевал с ней. Он и вообразить не мог такого счастья. Она была как перышко, как лепесток розы. На ней снова было розовое платье, уже другое. Оно трепетало.

Вот бы всю жизнь так… всю жизнь…

Но, конечно, так не бывает. Музыка прекратилась — Вернону казалось, что пролетела одна секунда. Они сидели рядом на стульях. Он хотел сказать ей тысячу вещей, но не знал, как начать. Он слышал, как говорит что-то про хороший паркет и про музыку.

Дурак, круглый дурак! Через несколько минут начнется следующий танец, и ее уведут. Надо что-то придумать, устроить новую встречу.

Она что-то говорила — ничего не значащий разговор между танцами. Лондон… сезон. Страшно подумать: она собирается танцевать вечер за вечером, иногда три серии танцев подряд! А у него как будто ноги связаны. Она выйдет замуж за какого-нибудь богатого, умного, занимательного парня, который выхватит ее у него из-под носа.

Он промямлил, что он сейчас в городе; она дала адрес. Мама будет очень рада снова увидеться. Он записал.

Грянула музыка. Он с отчаянием сказал:

— Нелл… Нелл, я позвоню тебе, ладно?

— Конечно звони. — Она засмеялась. — Помнишь, как ты перетаскивал меня через забор, когда мы думали, что за нами гонится носорог?

Он тогда еще подумал, что Нелл — рохля. Нелл — рохля!

— Ты мне казался таким замечательным.

Неужели?! Но теперь-то она так не считает. Он снова упал духом.

— Я… я был, кажется, ужасным паршивцем, — пробормотал он. Ну почему он не может быть сообразительным, умным, как-нибудь удачно сострить?

— О, ты был душечка. А Себастьян не слишком изменился, правда?

Себастьян. Она называет его Себастьяном. Ну и что, зовет же она его Верноном. Какая удача, что Себастьян не замечает никого, кроме Джо. Себастьян с его деньгами и его умом. Нелл нравится Себастьян?

— Его уши везде узнаешь, — засмеялась Нелл.

Вернон успокоился. Он и забыл про Севастьяновы уши. Ни одна девушка, увидев уши Себастьяна, не влюбится в него. Бедняга! Не повезло ему с ушами.

Он увидал, что к ним приближается партнер Нелл. Он вспыхнул и быстро заговорил:

— Слушай, Нелл, здорово было тебя встретить. Не забывай меня, ладно? Ужасно здорово было тебя встретить. (О черт! Я уже это говорил!) Ну, я хотел сказать, это превосходно. Но ты не забудешь меня, нет?

Она ушла. Он смотрел, как она кружится в руках Бернарда. Но не может же ей нравиться Бернард? Он совершенный осел.

Их глаза встретились поверх плеча Бернарда. Она улыбнулась.

Он опять был на седьмом небе. Он ей нравится, это ясно. Она ему улыбнулась…

6

Майская неделя закончилась. Вернон сидел за столом и писал:

«Дорогой дядя Сидни.

Я обдумал ваше предложение, я бы хотел поступить в «Бент», если вы не передумали. Боюсь, от меня будет немного пользы, но я буду стараться. А еще я думаю, что с вашей стороны это было ужасно любезно».

Он остановился. Себастьян ходил взад-вперед, и Вернону мешали его шаги.

— Сядь, ради бога, — раздраженно сказал он. — Что с тобой?

— Ничего.

Себастьян сел с необычной уступчивостью. Он набил трубку и закурил. Из-за дымовой завесы сказал:

— Знаешь, Вернон, вчера я просил Джо выйти за меня замуж, и она меня прогнала.

— О, какая неудача, — сказал Вернон, стараясь перестроиться на сочувствие. — Может, она еще передумает, с девушками это бывает.

— Все проклятые деньги, — со злостью сказал Себастьян.

— Какие проклятые деньги?

— Мои. Джо сказала, что была не прочь выйти за меня, когда мы были детьми. Тогда и ей нравился, я и сам знаю. А теперь, что ты ни сделал, что бы ни сказал — все не так. Если бы я был гонимым или отверженным, она бы выскочила за меня как из пушки. Но ей всегда надо быть на стороне проигравших. Это свойство в некотором роде великолепно, но в нем можно дойти до абсурда. Джо нелогична.

Вернон неопределенно хмыкнул.

Эгоистично сосредоточенному на собственных делах, ему казалось смешным, что Себастьяну так важно жениться на Джо. Есть много других девушек, которые ему тоже подошли бы. Он перечитал письмо и добавил:

«Я буду работать как вол».