3
— Бабушка, можно мне войти и побыть с тобой немножко?
— Зачем? Неужто тебе нечем заняться с Жанной?
Минуту-другую Селия молчала, подбирая нужные слова. И наконец говорила:
— Что-то сегодня в детской не очень приятно.
Бабушка смеялась и говорила:
— Ну что ж, можно дело и так представить.
В тех редких случаях, когда Селия ссорилась с Жанной, она чувствовала себя несчастной и места себе не находила. Сегодня днем беда грянула как гром среди ясного неба и самым неожиданным образом.
Шел спор о том, как расставить мебель в кукольном домике, и Селия, доказывая свою правоту, выкрикнула: «Mais ma pauvre fille…[2840]» И все. Жанна разрыдалась и извергла целый поток слов по-французски.
Да, она и в самом деле pauvre fille, как и сказала Селия, но семья ее, хотя и бедная, однако честная и уважаемая. Отца ее в По очень все уважали. Даже Monsieur le Maire[2841] был с ним в дружбе.
— Я же ничего не сказала… — начала было Селия.
Жанна продолжала рыдать.
— Конечно, la petite[2842] мисс, такая богатая, так красиво одета, у нее и родители путешествуют по морям, и она носит шелковые платья и считает Жанну вроде уличной попрошайки…
— Я же ничего не сказала… — вновь начала Селия, приходя в еще большее замешательство.
Но даже у pauvres filles[2843] души ранимы. И у нее, у Жанны, душа ранимая. И чувства ее оскорблены. До самой глубины.
— Жанна, да я же люблю тебя, — в отчаянии кричала Селия.
Но Жанна ничего не хотела слушать. Она извлекла самое трудное шитье — воротничок из клеевого холста к платью, которое она делала для бабушки, — и, ни слова не произнося, принялась шить, качая головой и отказываясь отвечать на уговоры Селии.
Селии, разумеется, ничего не было известно о том, какими репликами обменялись Кэйт и Мэри в тот день за едой по поводу того, какие бедные у Жанны родители, если они забирают себе все ее деньги.
Оказавшись в ситуации, для нее непостижимой, Селия просто отступила и помчалась вниз, в столовую.
— И чем же ты хочешь заняться? — поинтересовалась бабушка, взглянув на Селию поверх очков и уронив большой моток пряжи. Селия подняла его.
— Расскажи мне, как ты была маленькой и что ты говорила, когда все собирались внизу после чая.
— Мы обычно спускались все вместе и стучались в дверь гостиной. Отец говорил: «Входите». Мы тогда все заходили и плотно закрывали за собой дверь. Заметь, закрывали бесшумно. Всегда помни об этом, когда закрываешь дверь. Настоящая леди никогда дверью не хлопнет. В дни моей молодости дамы вообще дверь никогда не затворяли. Чтобы не попортить себе руки. На столе был имбирный лимонад, и каждому из нас, детей, давали по стакану.
— И тогда ты говорила… — подсказывала Селия, которая историю эту знала наизусть и могла повторить хоть задом-наперед.
— Каждый из нас говорил: «Мое почтение, батюшка и матушка».
— А они?
— Они говорили: «Наша любовь вам, дети».
— О, — вскрикивала Селия в восхищении. Едва ли она могла объяснить, почему в такой восторг приводил ее этот рассказ. — А теперь расскажи мне про псалмы, — просила она. — Про тебя с дядей Томом.
Энергично работая крючком, бабушка в который раз повторяла хорошо известный рассказ:
— На большой доске написаны были номера псалмов. Причетник их и оглашал. Голос у него гудел как набат. «Воспоем теперь честь и хвалу Господу. Псалом номер…» и вдруг он остановился, потому что доску повесили кверх ногами. Он начал снова: «Воспоем теперь честь и хвалу Господу. Псалом номер…» И в третий раз: «Воспоем теперь честь и хвалу Господу. Псалом номер… Эй, Билл, ну-ка-сь поверни эту доску».
Актрисой бабушка была превосходной. Фраза, сказанная на «кокни», произнесена была бесподобно.
— И вы с дядей Томом засмеялись? — подсказала Селия.
— Да, мы оба засмеялись. А отец посмотрел на нас. Только посмотрел и ничего больше. Но когда мы вернулись домой, нас отправили спать без обеда. А было ведь Михайлово воскресенье — на обед гусь был.
— И гуся тебе не досталось? — спросила пораженная Селия.
— Нет, не досталось.
Селия с минуту размышляла над случившейся бедой. А потом, глубоко вздохнув, предложила:
— Бабушка, давай я буду цыпленочком.
— Ты уже выросла для такой игры.
— Ну, нет, бабулечка, давай я буду цыпленочком.
Бабушка отложила в сторону крючок и очки.
Комедию разыгрывали с самого начала — с того момента, как заходишь в лавку мистера Уитли и требуешь позвать самого мистера Уитли: для большого торжества нужна особенно хорошая курочка. Не подберет ли мистер Уитли курочку сам? Бабушка по очереди играла то саму себя, то мистера Уитли. Курочку заворачивали (происходила возня с Селией и газетой), приносили домой, фаршировали (опять возня), увязывали крылышки и ножки, насаживали на вертел (вопли восторга), ставили в духовку, подавали на блюде, и, наконец, наступало самое главное: «Сэра, Сэра, иди-ка сюда, курица-то живая».
Ну, с кем еще можно было так играть, как с бабушкой. Но и бабушка получала от игры не меньшее удовольствие. И она была очень доброй. В некотором отношении добрее даже мамы. Если долго ходить и просить, то бабушка уступала. Она даже давала то, что было нельзя.