1

Как дивно быть дома. Селия растянулась на зеленой травке — восхитительно теплой и живой наощупь.

Над головой шелестел листвой бук…

Зеленый… зеленый… весь свет был зеленым…

Волоча за собой деревянного коня, по склону лужайки с трудом поднималась Джуди…

Джуди была прелестна — с крепенькими ножками, румяными щечками, голубыми глазами и густыми каштановыми кудрями. Джуди была ее малышкой, как сама она была малышкой маминой.

Только Джуди, конечно, совсем на нее непохожа…

Джуди не хочет, чтобы ей рассказывали сказки, а жаль, потому как Селия безо всяких усилий могла бы рассказать кучу сказок. И Джуди не нравились сказки волшебные.

Джуди не способна была на выдумки. Когда Селия рассказывала Джуди, как она представляла себе, что лужайка — это море, а обруч — морская лошадка, Джуди вытаращила на нее глаза и сказала:

— Но это же трава. И обруч надо катать. На нем нельзя ездить верхом.

Было всё это настолько очевидно, что Джуди думала: Селия была, наверное, совершенной глупышкой, и от этого настроение у Селии падало.

Сначала Дермот понял, что она глупая, а теперь вот и Джуди.

Хотя всего четырех лет от роду, Джуди была ходячее здравомыслие. А здравомыслие как убедилась Селия, нередко наводит тоску.

Здравомыслие Джуди плохо влияло на Селию. Она всё делала, чтобы выглядеть в глазах Джуди — в этих ясных, голубых, всё подмечающих глазках — разумной, а в результате выглядела еще глупее, чем на самом деле.

Джуди была полной загадкой для матери. Всё то, что Селия делала в детстве с удовольствием, было Джуди скучно. И трех минут Джуди не могла поиграть в саду одна. Она решительной походкой входила в дом и заявляла, что ей «нечего делать».

Джуди нравилось заниматься настоящим делом. Ей никогда не бывало скучно дома, в квартире. Она начищала тряпкой столы до блеска, помогала заправлять постель и вместе с отцом чистила клюшки для гольфа.

Дермот и Джуди внезапно подружились. Общение друг с другом стало доставлять им удовольствие. Хотя Дермот по-прежнему сетовал на упитанность Джуди, он не мог оставаться безразличным к тому, с каким нескрываемым восторгом она проводила с ним время. Разговаривали они друг с другом серьезно, как взрослые люди. Если Дермот давал Джуди вычистить клюшку, он рассчитывал, что она ее вычистит как следует. Когда Джуди спрашивала: «Красиво, правда?» — говоря о доме ли, который она сложила из кубиков, или о клубке, скатанном из шерстяной пряжи, или о ложке, которую она начистила, — Дермот никогда не говорил, что да, красиво, если в самом деле так не считал. Обычно он указывал на ее ошибки и погрешности.

— Ты отобъешь так у нее всякую охоту что-либо делать, — говорила Селия.

Однако никакая охота у Джуди не пропадала, и она никогда не обижалась. Отец ей нравился больше, чем мать, потому что отцу было трудно угодить. А ей нравилось делать то, что трудно.

Дермот был необуздан. Когда они с Джуди устраивали возню, почти всегда с Джуди что-нибудь случалось — игры с Дермотом всегда заканчивались то шишкой, то царапиной, то прищемленным пальцем. Джуди не обращала на это внимания. Более спокойные игры с Селией казались ей унылыми.

Но вот когда она болела, то отдавала предпочтение матери.

— Мамочка, не уходи. Не уходи. Побудь со мной. Не пускай сюда папочку. Папочку не хочу.

Дермота вполне устраивало, что его не желали видеть. Больных он не любил. Ему становилось не по себе в присутствии человека нездорового или несчастного.

Когда кто-либо прикасался к Джуди, она реагировала так же, как Дермот. Она терпеть не могла, если ее целовали или брали на руки. Один поцелуй перед сном от матери она еще могла стерпеть, но не больше. Отец никогда ее не целовал. Желая друг другу спокойной ночи, они во весь рот улыбались.

Джуди и бабушка прекрасно ладили. Мириам в восторге была от живого и смышленного ребенка.

— Она такая понятливая, Селия. Всё схватывает на лету.

У Мириам вновь пробудилась давнишняя тяга учительствовать. Она учила девочку буквам и коротким словам. И бабушке, и внучке уроки эти доставляли удовольствие.

Иной раз Мириам говорила Селии:

— Она не ты, мое золотце…

Она словно бы оправдывала свой интерес к молодому существу. Мириам любила детей. Словно учительница радовалась она, видя, как пробуждается ум. Джуди неизменно вызывала у нее волнение и интерес.

Но сердце ее принадлежало Селии. Они еще больше любили друг друга. Всякий раз, приехав домой, Селия видела перед собой маленькую старушку — седенькую, увядающую. Но через день-другой мать оживала, щеки вновь покрывались румянцем, в глазах загорались искорки.

— Девочка моя вернулась, — говорила она радостно.

Мириам всегда приглашала и Дермота и всегда радовалась, если он не приезжал. Она хотела, чтобы Селия была только с ней.

И Селия любила это чувство возвращения в прошлую жизнь. Любила ощущать, как охватывает ее радостный прилив спокойствия — сознание, что ты любима, что всё в тебе отвечает чаяниям…

Для матери она была само совершенство… Мать не хотела, чтобы она была другой… Она просто могла быть сама собой.

А так покойно быть собой…

И к тому же — она могла позволить себе проявлять нежность, говорить все, что вздумается…

Она могла сказать: «Я так счастлива» и не опасаться, что слова эти наткнутся на хмурый взгляд Дермота. Дермот не выносил проявления чувств. Он считал это неприличным.

А дома Селия могла сколько угодно быть неприличной…

Дома она лучше понимала, как была счастлива с Дермотом и как сильно она любит его и Джуди…

Вдоволь проявив свою любовь и наговорившись обо всём, что только приходило в голову, она возвращалась к Дермоту и уже могла быть разумным, независимым человеком — такой, какою и хотел видеть ее Дермот.

Любимый дом… и бук… и трава — растет, растет, поднимается под щекой.

Она думала словно в полусне: «Оно живое, это Огромное Зеленое Чудище… вся земля — это Огромное Зеленое Чудище, такое доброе, теплое и живое… Я так счастлива… я так счастлива… у меня есть всё, что я хочу в этом мире»…

Дермот то вплывал в ее мысли, то выплывал из них. Он был как бы лейтмотивом в мелодии ее жизни. Иногда она ужасно без него скучала.

Как-то она спросила у Джуди:

— Ты без папы скучаешь?

— Нет, — ответила та.

— Но ты хочешь, чтобы он был здесь?

— Да, наверное.

— Ты что же, не уверена? Ты ведь так любишь папу.

— Люблю, конечно, но он же в Лондоне.

Никаких других объяснений для Джуди не требовалось.

Когда Селия вернулась, Дермот был ей очень рад. Они провели вечер, как двое влюбленных. Селия шептала:

— Я очень без тебя соскучилась. А ты скучал без меня?

— Я об этом не думал.

— Ты хочешь сказать, что не думал обо мне?

— Да. А что толку? Думай — не думай, ты бы от этого здесь не появилась.

Это, конечно, была правда, и это было очень разумно.

— Но теперь ты рад, что я здесь?

Его ответ вполне ее удовлетворил.

Но потом, когда он крепко спал, а она лежала без сна, в счастливых мечтах, ей подумалось:

«Ужасно, но мне, по-моему, хочется, чтобы Дермот иногда чуточку привирал»…

Скажи он: «Любимая, я ужасно без тебя скучал» — это утешило бы ее и согрело, и не имело бы вовсе значения, правду он говорит или нет.

Нет, Дермот оставался Дермотом. Ее смешной, разрушительно правдивый Дермот. И Джуди была такой же…

Умнее, наверное, было бы не задавать вопросов, если не хочется выслушивать правду в ответ.

Она думала в полудреме:

«Интересно, буду ли я когда-нибудь завидовать Джуди? Они с Дермотом куда лучше понимают друг друга, чем мы с ним…»

Селия подумала: «Как чудно! Дермот так к ней ревновал еще до рождения и потом, когда она была крохотной малюткой. Странно, до чего порой всё выходит не так, как ты ожидал»…

Любимая Джуди… любимый Дермот… они так похожи… такие смешные… такие милые… и они — ее. Нет, не ее. Это она — их. Так лучше. Теплее… уютнее. Она им принадлежит.