Глава 9

Перед тем как уехать за границу, сэр Ричард Уайлдинг заехал в Белбери.

Ширли прочитала его письмо за завтраком и передала Лауре.

— Ричард Уайлдинг. Это тот путешественник?

— Да.

— Я не знала, что он твой друг.

— Тебе он понравится.

— Пусть он приедет к ленчу. Ты хорошо его знаешь?

— Какое-то время я даже была влюблена в него.

— О! — Лаура уставилась на сестру. Она призадумалась…

Ричард приехал несколько раньше, чем его ждали.

Ширли была у Генри, и его встретила Лаура. Она повела его в сад.

Про себя она подумала: «Вот человек, за которого Ширли должна была бы выйти замуж».

Ей понравилось его спокойствие, теплота, приветливость, и даже его властность. Если бы Ширли никогда не встречала Генри! Генри с его обаянием, ненадежностью и скрытой за всем этим безжалостностью!

Ричард вежливо спросил про больного. После обычного обмена любезностями Ричард Уайлдинг сказал:

— Я встречался с ним пару раз. Мне он не понравился. — И быстро спросил:

— Почему вы не удержали ее от этого брака?

— Как бы я смогла?

— Можно было что-то придумать.

— Можно ли? Не знаю.

Никому из них не показалось это мгновенное сближение странным. Он серьезно сказал:

— Могу сказать вам, если вы еще не догадались, что я глубоко люблю Ширли.

— Я так и подумала.

— Только что в этом толку. Теперь она не оставит больного.

Лаура сухо сказала:

— А вы ожидали чего-то другого?

— Нет. Иначе она не была бы Ширли. Как вы думаете, она все еще его любит?

— Не знаю. Она его ужасно жалеет.

— Как он это переносит?

— Никак, — резко сказала Лаура, — У него нет ни терпения, ни мужества. Он — он просто изводит ее.

— Свинья!

— Надо его пожалеть.

— Я отчасти жалею. Но он всегда плохо с ней обращался. Вы знали об этом?

— Она никогда не говорила. Но я слышала.

— Ширли верная жена.

— Да.

После некоторого молчания Лаура сказала внезапно осевшим голосом:

— Вы правы. Я должна была предотвратить эту женитьбу. Любым путем. Ширли была очень молода. У нее не было времени разобраться. Да, это я виновата.

Он хмуро сказал:

— Вы позаботитесь о ней?

— Ширли — единственная, кого я люблю.

— Она идет, — предупредил он.

Они смотрели, как Ширли идет к ним по газону.

Он сказал:

— Она ужасно похудела и побледнела. Бедная девочка, моя милая храбрая девочка…

* * *

После ленча Ширли и Ричард прогуливались бок о бок вдоль ручья.

— Генри спит. Мне можно выйти погулять.

— Он знает, что я здесь?

— Я ему не сказала.

— Тебе тяжело приходится?

— Да, пожалуй. Что ни скажи, что ни сделай… Главное, ничем не могу помочь. Это так ужасно.

— Ты не против, что я приехал?

— Нет, если это для того, чтобы проститься.

— Ладно, простимся. Ты теперь никогда не оставишь Генри?

— Да, я его никогда не оставлю.

Он остановился и взял ее за руки.

— Только одно, моя дорогая. Если я тебе понадоблюсь — в любое время ты напиши только одно слово:

«Приходи». И я приду с другого конца земли.

— Милый Ричард.

— А теперь прощай, Ширли.

Он обнял ее. Ее усталое изголодавшееся тело словно ожило, затрепетало. Она принялась целовать его безудержно, отчаянно.

— Я люблю тебя, Ричард, люблю, люблю…

Наконец она прошептала:

— Прощай. Нет, не провожай меня…

Она вырвалась и побежала к дому.

Ричард Уайлдинг сквозь зубы выругался. Он проклинал Генри Глин-Эдвардса и болезнь под названием полиомиелит.

* * *

Болдок был прикован к постели. Более того, при нем были две сиделки, к которым он испытывал отвращение.

Единственным светлым пятном бывали визиты Лауры.

Дежурная сиделка тактично удалялась, и Болдок высказывал Лауре все свои чувства.

Голос его поднимался до душераздирающего фальцета.

— Проклятая хитрюга! «А как мы сегодня себя чувствуем?» Я ей сказал, что здесь только я один, если не считать ухмыляющейся косорылой обезьяны.

— Болди, это очень грубо.

— Ба! Сиделки толстокожие. Им все равно. Поднимут палец и скажут: «Ай-я-яй!» Как бы я хотел сварить эту женщину в кипящем масле!

— Не надо волноваться. Это вам вредно.

— Как там Генри? Все еще задается?

— Да. Генри — просто злой дух. Я стараюсь пожалеть его, но не получается.

— Ох уж эти женщины! Жестокосердые! Разводят сантименты над мертвой птичкой и тверже гвоздей, когда бедный парень прошел через ад.

— Это Ширли проходит через ад. А он — он просто повис на ней.

— Естественно. Зачем еще нужна жена, если на ней нельзя повиснуть в трудные времена?

— Я ужасно боюсь, что она сломается.

Болдок презрительно хрюкнул:

— Только не Ширли. Она выдержит. Она крепкий орешек.

— Она живет в жутком напряжении.

— Еще бы. Нечего было выходить за него замуж.

— Она же не знала, что его разобьет полиомиелит.

— Думаешь, ее бы это остановило? Как я слышал, романтический воздыхатель заявился сюда разыгрывать сцену любовного прощания.

— Болди, как вы все узнаете?

— Не закрываю глаз. Для чего еще сиделки, как не для того, чтобы разузнавать у них о скандалах местного масштаба.

— Это был Ричард Уайлдинг, путешественник.

— О да, во всех отношениях славный малый. Перед войной по глупости женился. На знаменитой проститутке с Пикадилли. После войны сбежал от нее. Думаю, очень страдает, что свалял такого дурака. Уж эти мне идеалисты!

— Он милый, очень милый.

— Любезничаешь с ним?

— Он тот, за кого Ширли следовало бы выйти замуж.

— О, я было подумал, что ты присмотрела его для себя.

Жаль.

— Я никогда не выйду замуж.

— Та-ра-ра-бумбия! — свирепо отозвался Болдок.

* * *

Молодой врач сказал:

— Миссис Глин-Эдвардс, вам нужно уехать. Сменить обстановку, отдохнуть — бот что вам необходимо.

— Но я не могу уехать. — Ширли была возмущена.

— Вы очень истощены и измучены. Предупреждаю вас. — Доктор Грейс заговорил настойчивее:

— Если вы не позаботитесь о себе, вы просто свалитесь.

Ширли засмеялась.

— Со мной все будет хорошо.

Врач в сомнении покачал головой.

— Мистер Глин-Эдвардс очень утомительный пациент.

— Если бы он мог хоть немного смирить себя, — сказала Ширли.

— Да, он совсем не способен терпеть.

— Вы думаете, что я не правильно себя веду? Я раздражаю его?

— Миссис Глин-Эдвардс, вы его предохранительный клапан. Вам тяжело, но вы делаете благородное дело, поверьте.

— Спасибо.

— Продолжайте давать ему снотворное. Доза большая, но ночью ему надо отдыхать, раз он так себя изводит. Только не оставляйте лекарства там, где он может до них дотянуться.

Ширли побледнела.

— Вы же не думаете…

— Нет, нет, нет, — поспешно прервал ее врач. — Он не такой человек, чтобы что-то сделать над собой. Временами он грозится, но это просто истерика. Нет, опасность в том, что спросонья человек может забыть, что уже принял дозу, и повторит. Так что будьте Осторожны.

— Конечно буду.

Она попрощалась и пошла к Генри.

Генри был сильно не в духе.

— Ну и наговорил! «Все идет удовлетворительно! Пожалуй, пациент несколько взвинчен! Не стоит об этом беспокоиться!»

— О Генри. — Ширли устало опустилась в кресло. — Не мог бы ты быть несколько добрее?

— Добрее к тебе?

— Да. Я так устала, так смертельно устала. Хоть изредка — будь добрым.

— Тебе не на что жаловаться. Не ты превратилась в кучку бесполезных костей. У тебя все хорошо.

— Значит, ты считаешь, что у меня все хорошо?

— Врач уговаривал тебя уехать?

— Он сказал, что я должна сменить обстановку и отдохнуть.

— Конечно же ты поедешь?

— Нет, я не поеду.

— Почему бы это?

— Не хочу оставлять тебя.

— Мне наплевать, уедешь ты или нет. Какой от тебя прок?

— Кажется, никакого, — тусклым голосом сказала Ширли.

Генри завертел головой.

— Где мои снотворные таблетки? Вчера ты мне их так и не дала.

— Дала.

— Не дала. Я проснулся, просил, а нянька наврала, что я их уже принимал.

— Принимал. Ты забыл.

— Ты собираешься вечером пойти в викариат?

— Нет, если ты этого не хочешь, — сказала Ширли.

— Ох, уж лучше ступай! А то все будут говорить, какой я негодяй. Я и няньке сказал, чтобы она шла.

— Я останусь.

— Незачем. Со мной будет Лаура. Вот забавно — я никогда не любил Лауру, но в ней есть что-то такое, что успокаивает, когда болен. Какая-то особая сила.

— Да, она такая. Она вселяет силу. Она лучше, чем я. По-моему, я только злю тебя.

— Иногда ты ужасно раздражаешь.

— Генри…

— Да?

— Ничего.

Перед тем как ехать в викариат, она зашла к Генри, и ей показалось, что он спит. Она наклонилась над ним. На глаза навернулись слезы. Она уже повернулась уходить, и тут он схватил ее за рукав.

— Ширли.

— Да, дорогой?

— Ширли, не надо меня ненавидеть.

— Что ты! Как бы я могла тебя ненавидеть?

Он забормотал:

— Ты такая бледная, худая… Я тебя замучил. Ничего не могу с собой поделать… Я всегда терпеть не мог болезни и боль. На войне я думал, что пусть лучше меня убьют, я не мог понять, как другие переносят ожоги или увечья.

— Я понимаю. Я понимаю…

— Я знаю, я эгоист. Но мне станет лучше — я имею в виду рассудок, а не тело. Мы могли бы с этим ужиться, если ты потерпишь. Только не бросай меня.

— Я тебя никогда не брошу.

— Я люблю тебя, Ширли… Люблю. Всегда любил.

Кроме тебя, для меня никого не было — и не будет. Все это время ты была такой доброй, такой терпеливой. Я знаю, что сам я был сущим дьяволом. Скажи, что ты меня прощаешь.

— Мне нечего прощать. Я тебя люблю.

— Знаешь, радоваться жизни можно, даже если ты калека.

— Мы будем радоваться жизни.

— Не знаю как!

Дрожащим голосом Ширли сказала:

— Ну, во-первых, еда.

— И питье, — добавил Генри.

У него на лице возникла слабая тень прежней улыбки.

— Можно заняться высшей математикой.

— Лучше кроссвордами.

Он сказал:

— Завтра я опять буду дьяволом.

— Наверное. Теперь я не возражаю.

— Где мои таблетки?

— Сейчас дам.

Он послушно проглотил таблетки.

— Бедная старушка Мюриэл, — неожиданно сказал он.

— Почему ты о ней вдруг вспомнил?

— Вспомнил, как в первый раз привез тебя к ней. Ты была в желтом полосатом платье. Мне надо было почаще навещать Мюриэл, но она такая зануда. Ненавижу зануд.

А теперь и сам стал занудой.

— Нет.

Снизу Лаура позвала: «Ширли!»

Она поцеловала его и сбежала по лестнице, переполненная счастьем. И торжеством.

Лаура сказала ей, что няня уже пошла.

— О, я опоздала? Бегу.

На ходу она обернулась и окликнула Лауру.

— Я дала Генри снотворное.

Но Лаура уже зашла в дом и закрывала за собой дверь.