4

Родди. Теперь он стоит на свидетельском месте, немного щурясь, и лицо его бледно от ненависти ко всем и вся. Почему-то он выглядит каким-то нереальным.

…Впрочем, ничего реального больше вообще не существует. Все втянуто в дьявольский круговорот. Черное становится белым, верх оказывается низом, а восток — западом… «И я уже не Элинор Карлайл, я — „обвиняемая“. И независимо от того, повесят меня или отпустят на свободу, ничто уже не будет таким, как прежде. Если бы было хоть что-то… хоть что-то надежное, за что можно было бы уцепиться…»

Может быть, это лицо Питера Лорда с его веснушками и с его потрясающей способностью быть таким же, как всегда…

…До какого пункта добрался сэр Эдвин, допрашивая Родди?

— Не скажете ли вы нам, каковы были чувства мисс Карлайл по отношению к вам?

Родди отвечал сдержанно и четко:

— Я назвал бы их глубокой привязанностью, но никак не страстной любовью.

— Вы считали свою помолвку удачной?

— О, вполне. У нас много общего.

— Мистер Уэлман, не скажете ли вы присяжным, почему все-таки была расторгнута ваша помолвка?

— Видите ли, после смерти миссис Уэлман нам пришлось столкнуться с некоторыми непредвиденными обстоятельствами. И мне не давала покоя мысль, что я женюсь на богатой женщине, будучи сам нищим. Фактически помолвка была расторгнута по обоюдному согласию. Мы оба в какой-то мере ею тяготились.

— А теперь не расскажете ли нам, каковы были ваши отношения с Мэри Джерард?

«О Родди, бедный Родди! Как же тебе сейчас тяжко! Как же все это для тебя унизительно!»

— Я считал ее очень красивой.

— Вы были в нее влюблены?

— Немножко.

— Когда вы виделись с ней в последний раз?

— Дайте подумать. Это было пятого или шестого июля.

В голосе сэра Эдвина зазвучал металл:

— Мне кажется, что ваша последняя встреча состоялась позже.

— Нет, я был за границей… в Венеции и в Далмации.

— Когда вы возвратились в Англию?

— Как только получил телеграмму… Дайте подумать… по-моему, первого августа.

— А по-моему, вы были в Англии двадцать седьмого июля.

— Нет.

— Послушайте, мистер Уэлман, помните, что вы дали присягу. Разве отметки в вашем паспорте не подтверждают, что вы возвратились в Англию двадцать пятого июля и уехали снова в ночь на двадцать седьмое?

В голосе сэра Эдвина появилась чуть заметная угроза. Элинор нахмурила брови и неожиданно перенеслась в действительность. Зачем адвокат запугивает своего собственного свидетеля?

Родерик заметно побледнел. Воцарилось долгое молчание.

— Ну да, это так, — наконец с усилием произнес он.

— Вы виделись с Мэри Джерард двадцать пятого июля в ее лондонской квартире?

— Да.

— Вы просили ее выйти за вас замуж?

— Э… э… да.

— Что она ответила?

— Она мне отказала.

— Вы не богаты, мистер Уэлман?

— Нет.

— И у вас довольно большие долги?

— Какое вам до этого дело?

— Было ли вам известно, что мисс Карлайл в случае своей смерти завещала все свои деньги вам?

— Впервые об этом слышу.

— Были ли вы в Мейденсфорде утром двадцать седьмого июля?

— Не был.

Сэр Эдвин сел. Слово взял прокурор.

— Вы утверждаете, что, по вашему мнению, обвиняемая не была в вас страстно влюблена?

— Именно так я и сказал.

— Вы благородный человек, мистер Уэлман?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Если леди страстно любит вас, а вы ее не любите, то считали бы вы своим долгом утаить от нее этот факт?

— Конечно нет.

— Где вы учились, мистер Уэлман?

— В Итоне.[1027]

Сэр Самьюэл со спокойной улыбкой проговорил:

— У меня все.