Глава 2

На минуту-другую воцарилась тишина.

— И вы приехали ко мне, чтобы… — Пуаро не закончил предложения.

Старший инспектор Спенс поднял голову. Кровь еще сильнее прилила к его лицу. Это было лицо типичного провинциала, маловыразительное, замкнутое, с проницательными, но честными глазами. Лицо человека с незыблемыми нравственными устоями, который всегда точно знает, как именно ему поступить, никогда не спутает добро со злом.

— Я в полиции давно, — сказал он. — Навидался того, и другого, и третьего. В людях худо-бедно разбираюсь. Приходилось вести дела и об убийстве — одни простые, как дважды два, другие посложнее. Одно известно и вам, месье Пуаро…

Пуаро кивнул.

— Крепкий был орешек. Пожалуй, без вас мы бы его нипочем не разгрызли. Но докопались-таки до правды, да так, что и тени сомнений не осталось. И в других случаях, про какие вы не знаете, ясность была полная. Взять Уистлера, он получил свое — и вполне по заслугам. Равно как и бандюги, что застрелили старого Гатермана. Как Верол со своим мышьяком. Трантер, тот выкрутился — но убить-то он убил, точно знаю. Повезло и миссис Кортленд — муж ее был извращенцем, каких поискать, и присяжные ее оправдали. Руководствовались не справедливостью, а чувствами. Такое бывает, никуда не денешься, сердце ведь не камень. А иногда улик не хватает… Случается, убийце удается разжалобить присяжных, а то и просто провести за нос — редко, конечно, но не без этого. Иногда адвокат ловко защиту построит либо обвинитель переборщит. В общем, всего этого я нагляделся вдоволь. Но чтобы… — Спенс помахал увесистым пальцем, — чтобы невинного человека повесили за то, чего он не совершал, — на моей памяти такого не было. И не хочу я, месье Пуаро, видеть такое правосудие. Тем более, — добавил он, — в Англии!

Пуаро пристально посмотрел на него:

— И вы считаете, сейчас правосудие может оказаться именно таким. Но почему…

Спенс перебил его:

— Я знаю почти все, что вы хотите сказать. И отвечу на ваши вопросы заранее. Это дело вел я. Мне поручили провести дознание, собрать улики. Свою работу я проделал очень тщательно. Собрал все факты, какие мог. И все они указывали в одну сторону — на одного человека. Все, что у меня набралось, я передал своему начальнику. Дальше я к этой истории касательства не имел. Материалы пошли к государственному обвинителю, а уж он решал, заводить дело или нет. Дело он завел, да иначе и не могло быть при таких уликах. Джеймса Бентли арестовали, предали суду, по всем правилам судили и признали виновным. Улики со счетов не сбросишь, присяжные прекрасно это знают. Да и не сказать чтобы они сильно терзались сомнениями. Скорее его виновность была для них очевидной.

— А для вас — нет?

— Нет.

— Почему?

Старший инспектор Спенс вздохнул. Задумчиво потер ручищей подбородок.

— Не знаю. Понимаете, никакой причины для сомнений — конкретной причины — у меня нет. Просто в глазах присяжных он тянет на убийцу, а в моих — ну никак. А в убийцах я разбираюсь лучше, чем они.

— О да, тут вы специалист.

— Во-первых… как бы сказать… не было в нем никакой дерзости, наглости. Ни капли. А ведь этого добра у них обычно хоть отбавляй. Такое самодовольство, куда там! Каждый убийца считает, что уж как-нибудь вотрет тебе очки. И вообще он такой ловкач, все провернул чисто, комар носу не подточит. И даже когда они сидят на скамье подсудимых и чувствуют, что головы не сносить, все равно геройство это из них так и лезет, им это прямо удовольствие! Как же, ведь все глаза — на них. Прямо звездный час. Может, им впервые в жизни выпало играть главную роль. Вот и дерзят да изгаляются.

Последним предложением Спенс как бы подытожил все сказанное.

— Вы ведь мою мысль поняли, месье Пуаро.

— Понял, и очень хорошо. А у Джеймса Бентли ничего этого не было?

— Нет. Перепуган был до смерти — это да. С самого начала. Кое-кто считает: раз боится, значит, виновен. А по мне, тут никакой связи нет.

— Согласен. А каков он, этот Джеймс Бентли?

— Тридцать три года, среднего роста, кожа желтоватая, носит очки…

Пуаро остановил этот поток:

— Я не про физические данные. Что он за человек?

— Ах, это. — Старший инспектор Спенс задумался. — Такие к себе не очень располагают. Какой-то весь дерганый. В глаза не смотрит. Глядит как бы исподлобья, украдкой. В общем, для присяжных хуже не придумаешь. То пресмыкается да жмется от страха, то вдруг давай храбриться да буянить. Но все как-то не так.

Он сделал паузу и доверительно добавил:

— На самом деле тихоня тихоней. У меня двоюродный брат был такой. Приключится какая-нибудь неурядица — он такую небылицу наплетет, что никто в жизни не поверит.

— Похоже, этот Джеймс Бентли не очень привлекательный тип.

— Так и есть. Такие мало кому по нраву. Но чтобы его за это повесили — тут я против.

— Думаете, повесят?

— А почему нет? Ну, подаст его адвокат апелляцию, так ведь основания для нее совсем хлипкие, уцепится разве за какую-то формальность, но, боюсь, толку от этого не будет.

— А адвокат у него был хороший?

— По закону о защите неимущих ему в адвокаты назначили молодого Грейбрука. Малый он дотошный, старательный, что мог, то и сделал, корить его не за что.

— Выходит, суд был вполне законный, и присяжные — обычные люди, как и сам Бентли, — приговорили его к смертной казни.

— Именно так. Жюри присяжных — самое нормальное, обыкновенное. Семь мужчин, пять женщин, люди все достойные, порядочные. Судьей был Стейнисдейл, человек немолодой. В несправедливости, предвзятости его не упрекнешь.

— Получается, что все английские законы соблюдены, Джеймсу Бентли не на что и жаловаться!

— Так уж и не на что? А если его повесят за то, чего он не совершал?

— Да, верно.

— И начал это дело я, собрал факты, сопоставил их — а в результате его приговорили к смерти. Не нравится мне это, месье Пуаро, совсем не нравится.

Эркюль Пуаро задумчиво посмотрел на старшего инспектора Спенса — лицо покрасневшее, взволнованное.

— Ну хорошо, — наконец сказал он. — Что вы предлагаете?

Спенс совсем смутился.

— Вы, конечно, понимаете, что будет дальше. Дело Бентли закрыто. Я уже веду другое дело — о растрате. Сегодня вечером мне надо ехать в Шотландию. Я ведь человек подневольный.

— А я — свободный?

Спенс, преодолевая неловкость, кивнул:

— Вы — человек догадливый. Может, это и нахальство с моей стороны. Но ничего другого придумать не могу, не вижу другого выхода. Сам я сделал, что мог, проверил все возможные версии. И ни к чему не пришел. Да и вряд ли мог прийти. Но вы… может, вы до чего-то и докопаетесь. У вас — извините, не в обиду будь сказано — какой-то диковинный взгляд на вещи. Может, в этом деле такой подход и нужен. Ведь если Бентли ее не убивал, это сделал кто-то другой. Сама себя она по затылку не рубанула. Может, наткнетесь на что-то, что я проглядел. У вас-то, конечно, никакого резона в это вмешиваться. С моей стороны чистая наглость даже предложить вам такое. Но уж как есть. Я приехал к вам, потому что ничего умнее придумать не смог. Но если вам неохота сниматься с якоря — да и к чему оно вам?..

Пуаро перебил его:

— Ну, резон есть, и даже не один. Свободного времени у меня сверх меры — это во-первых. Во-вторых, вы меня заинтриговали — да, и даже очень. В-третьих, это вызов, вызов серым клеточкам моего мозга. В-четвертых, нельзя сбрасывать со счетов мое уважение к вам. Я представляю, как через полгода вы в своем саду сажаете, скажем, кусты роз. Ничто не должно омрачать вашего счастья, но, увы, есть некая червоточинка, некое воспоминание, которое вы все время пытаетесь отогнать, — нет, друг мой, я хотел бы, чтобы ваше счастье было полным. И наконец, — Пуаро выпрямился и энергично тряхнул головой, — существует такая вещь, как принципы. Если человек убийства не совершал, нельзя допустить, чтобы его повесили. — Он смолк и тут же добавил: — А если он все-таки ее убил?

— Если так, у меня камень упадет с души.

— Значит, одна голова хорошо, а две — лучше? Что ж, предложение принято. Я берусь за это дело. Причем немедля — время не ждет. След и так уже остыл. Миссис Макгинти убили… когда?

— Двадцать второго ноября.

— Раз так, будем брать быка за рога.

— У меня есть записи по делу, я их вам передам.

— Прекрасно. Но сейчас нас интересует общая картина. Если миссис Макгинти убил не Джеймс Бентли, то кто же?

Спенс пожал плечами и натужно произнес:

— У меня никаких подозреваемых нет.

— Такой ответ нас не устраивает. В любом убийстве есть мотив, и надо подумать, какой мотив мог подойти для миссис Макгинти. Зависть, месть, ревность, страх, деньги? Начнем с последнего — он самый простой. Кому ее смерть принесла материальную выгоду?

— Крупную — никому. На банковском счету у нее лежало двести фунтов. Эти деньги получит ее племянница.

— Двести фунтов — не бог весть какая сумма, но в определенных обстоятельствах этого может быть вполне достаточно. Итак, племянница. Извините, мой друг, что я иду за вами след в след. Я знаю, что вы не обошли племянницу вниманием, но мне придется повторить весь пройденный вами путь.

Спенс согласно наклонил свою большую голову.

— Конечно, племянницу мы вниманием не обошли. Тридцать восемь лет, замужем. Муж маляр, строит и отделывает жилые дома. Отзываются о нем хорошо, работа у него постоянная, малый он толковый, неглупый. Она — приятная молодая особа, немного болтливая, тетушку свою не сказать чтобы обожала, но, в общем, относилась к ней прилично. Ни ему, ни ей эти деньги не были нужны позарез, хотя такому подарку они явно рады.

— А ее коттедж? Он тоже достается им?

— Дом сдавался в аренду. По закону об аренде хозяин, разумеется, не мог выселить старушку. Но теперь, когда она умерла, едва ли это жилище может занять племянница — да они с мужем на это и не претендуют. Они живут в современном домике на одну семью, принадлежащем муниципальному совету, и очень им гордятся. — Спенс вздохнул. — Племянницу и ее мужа я прощупал как следует — они ведь казались самыми подходящими кандидатурами. Но уцепиться ни за что не удалось.

— Хорошо. Теперь поговорим о самой миссис Макгинти. Опишите ее, если нетрудно, — и не только в смысле внешнего облика.

Спенс ухмыльнулся:

— Стандартное полицейское описание не хотите? Что же, ей было шестьдесят четыре года. Вдова. Муж работал в магазине тканей в Килчестере. Лет семь назад умер. От воспаления легких. С тех пор миссис Макгинти ходила по близлежащим домам на поденную работу. Готовка, уборка. Бродхинни — небольшое местечко из новых. Кто тут живет? Несколько пенсионеров, один из владельцев какой-то инженерной фирмы, врач — такая публика. До Килчестера регулярно ходят автобус и поезд, в восьми милях находится Калленки — довольно крупный летний курорт, вам, наверное, это известно, — но Бродхинни так и не разрослись, оставшись симпатичным провинциальным местечком примерно в четверти мили от шоссе между Драймаутом и Килчестером.

Пуаро кивнул.

— Коттедж миссис Макгинти — один из четырех, которые и составляют саму деревню. Еще есть почта и магазинчик, а сельскохозяйственные рабочие живут в другом месте.

— И она взяла жильца?

— Да. Пока был жив муж, они брали постояльцев только на лето, а когда умер, она стала пускать жильцов круглый год. Джеймс Бентли прожил у нее несколько месяцев.

— Вот мы и добрались до Джеймса Бентли?

— Его последнее место работы — контора по продаже жилья в Килчестере. До этого он жил с матерью в Калленках. Она была инвалидом, он ухаживал за ней и мало где появлялся. Потом она умерла, а вместе с ней он лишился и ежегодной выплаты, которую она получала. Он продал их небольшой дом, нашел работу. Человек вполне образованный, но специальных навыков нет, особых склонностей тоже, к тому же, я говорил, не очень к себе располагающий. Найти работу оказалось не так просто. В общем, взяла его одна фирма, «Бритер и Скаттл». Так, второразрядная. Не думаю, что он себя там как-то проявил, скорее наоборот. Они стали сокращать штаты, и ему пришлось уволиться. Найти другое место не удавалось, деньги таяли. Обычно он платил миссис Макгинти за комнату раз в месяц. Она кормила его завтраком и ужином и за все брала три фунта в неделю — вполне разумная плата. Он задолжал ей за два месяца, а деньги были совсем на исходе. Работа все не подворачивалась, а хозяйка требовала плату за жилье.

— Он знал, что дома она держит тридцать фунтов? Кстати, почему она держала эти деньги дома, ведь у нее был счет в банке?

— Не доверяла властям. Говорила, что двести своих кровных фунтов она им отдала, больше не дождутся. Она прятала деньги в таком месте, откуда могла взять их в любую минуту. Кое-кому она сама об этом сказала. Они лежали под незакрепленной половицей в ее спальне — проще тайника и не придумаешь. Джеймс Бентли не стал отрицать, что знал о тайнике.

— Очень любезно с его стороны. А племянница с мужем — они тоже знали?

— Да, конечно.

— Теперь возвращаемся к моему первому вопросу. Как миссис Макгинти рассталась с жизнью?

— Это случилось вечером двадцать второго ноября. Полицейский врач определил, что смерть наступила между семью и десятью вечера. Она поужинала — копченая селедка, хлеб и маргарин. Обычно, как я выяснил, ужинать она садилась в половине седьмого. Если в тот вечер она не нарушила своего распорядка, состояние органов пищеварения позволяет считать, что смерть наступила между половиной девятого и девятью. Джеймс Бентли, по собственному признанию, в тот вечер гулял от семи пятнадцати до девяти. Почти каждый вечер он с наступлением темноты выходил на прогулку. Из его рассказа следует, что он вернулся с прогулки в девять часов (у него был свой ключ) и сразу поднялся в свою комнату. Для летних жильцов миссис Макгинти поставила во всех комнатах умывальные раковины, так что умылся он у себя. Почитал минут тридцать, потом лег спать. Ничего необычного не видел и не слышал. Утром спустился в кухню, но никого там не застал, не было и признаков того, что готовился завтрак. Дальше он, немного поколебавшись (так он говорит), постучал в дверь миссис Макгинти, но ответа не получил.

Он решил, что она проспала, но будить ее стуком в дверь ему не хотелось. Вскоре пришел булочник, тогда Джеймс Бентли поднялся наверх и постучал в дверь хозяйкиной спальни снова, а потом булочник пошел к соседке, некой миссис Эллиот, и привел ее с собой, она в конце концов наткнулась на тело и подняла крик на всю округу. Миссис Макгинти лежала на полу в гостиной. Ее ударили по голове чем-то вроде секача с очень острой кромкой. Она скончалась мгновенно. Ящики были выдвинуты, вещи раскиданы по полу, а в тайнике под незакрепленной половицей в спальне — кто-то ее поднял — было пусто. Все окна закрыты, ставни заперты изнутри. Никаких следов вторжения извне.

— Выходит, — подытожил Пуаро, — либо ее убил Джеймс Бентли, либо она впустила убийцу сама, пока Бентли гулял?

— Именно так. Это не был какой-то налетчик или грабитель. Кого же она могла впустить? Кого-то из соседей, племянницу либо ее мужа. Вот весь ее круг. Соседи явно ни при чем. Племянница с мужем в тот вечер были в кино. Есть вероятность — крошечная, — что один из них вышел из кино незамеченным, проехал на велосипеде три мили, порешил старушку, спрятал за домом деньги и опять-таки незаметно вернулся в кино. Мы проверили и эту версию, но она никак не подтвердилась. И потом — зачем прятать деньги за домом миссис Макгинти? Забрать их оттуда не так просто. Уж лучше где-нибудь на обратной дороге — целых три мили. Нет, спрятать их за домом можно было только в одном случае…

Пуаро докончил за него:

— …если вы живете в этом доме, но не хотите прятать деньги у себя в комнате или где-то внутри. Другими словами, положить деньги туда, где они лежали, было с руки Джеймсу Бентли.

— Все так. Куда ни кинь, откуда ни погляди, натыкаешься на Бентли. А кровь на рукаве — это что?

— Как он это объяснил?

— Сказал, что, кажется, за день до этого он зацепился за тушу в лавке мясника. Вранье! На рукаве была кровь человека.

— И что, он так и твердил свое?

— Если бы. На суде он запел совсем другую песню. Ведь на рукаве оказался еще и волос, на котором была кровь, волос с головы миссис Макгинти. Это уже надо было как-то объяснять. Он признался, что вечером, вернувшись с прогулки, зашел в гостиную. Вошел, по его словам, сначала постучавшись, и увидел ее на полу, мертвую. Он наклонился и тронул ее, чтобы удостовериться, так он сказал. И тогда совсем потерял голову. При виде крови его будто бы всегда начинает мутить. Он ушел к себе в комнату в состоянии шока и там рухнул без чувств. А наутро у него не хватило смелости признаться, что ему уже все известно.

— Звучит сомнительно, — заметил Пуаро.

— Да, согласен. И все же, — задумчиво произнес Спенс, — возможно, так оно и было. Простому человеку, даже присяжным в это поверить довольно трудно. Но такие люди мне попадались. Я не о том, что он рухнул без чувств. Я о другом: некоторые просто не способны принять ответственное решение. Это люди застенчивые, робкого десятка. Вот, скажем, он входит и видит — она мертвая лежит на полу. Он знает: надо что-то сделать, вызвать полицию, кликнуть соседей — в общем, поступить как положено. А он празднует труса. Ход мысли примерно такой: я мог про это ничего не знать. Мог сюда и не заходить. Вот и пойду спать, будто и не был здесь вовсе… Ну а за всем этим, понятное дело, стоит страх — вдруг заподозрят, что это его рук дело? Э-э, нет, уж лучше помалкивать, держаться от этой истории подальше — и наш простофиля увязает по самую шейку.

Спенс выдержал паузу.

— Могло быть и так.

— Могло, — задумчиво согласился Пуаро.

— А там кто знает, может, эту байку придумал для него адвокат. Всякое возможно. Официантка из кафе в Килчестере, где он обычно обедал, сказала: он всегда выбирал столик, чтобы смотреть либо в стену, либо в угол, лишь бы не видеть людей. Знаете, бывают такие чокнутые. Чокнутый — но не настолько, чтобы убить человека. Мании преследования или чего-то в этом роде у него не было.

Спенс искательно, с надеждой посмотрел на Пуаро, но отклика во взгляде великого сыщика не нашел — тот только хмурился.

Минуту-другую они сидели молча.