Глава 15. Лилия

Меня не учили верить в Господа. Любить его. Единственное, с чем справились отец, и бабка, что смотрела за мной несколько лет, это привить мне страх. Бояться кары Господа, его гнева, ждать возмездия за свои поступки.

И сейчас я поневоле отбросив остатки здравого смысла и рациональности размышляла о том, что меня постигла кара. За то, что вышла на улицу в неглиже, отбросив воспитание и привычки. За то, что излишне позволила себе радоваться, а местами — даже счастливой быть. Мне было больно. В моей жизни случались болезни и травмы, но ничего не могло сравниться с тем, что я испытывала сейчас. Моя кожа горела. Даже прикосновение ткани к ней причиняло боль. На бедрах, там где кожа тоньше и нежнее наливались пузырями волдыри. Меня тошнило, а в голове словно стая ворон билась, громко каркая и недоумевая, как их туда занесло. Я была дезориентирована настолько, что позволила делать Муратову все ЭТО. Вспоминая об этом просто в жар бросало, хотя я и так вся красная была.

Я даже представить себе не могла, что любимое мной, нежное солнце может быть таким жестоким. Первые двое суток после того, как заработала ожоги я провела почти в забытьи, но дальше мазь по себе размазывала сама. Муратов приходил приносил еду в контейнерах, касался моего лба холодной рукой, заставлял выпить таблетку. После нее становилось легче и я засыпала. На третий день волдыри покрылись подсыхающими корочками, кожа на бедрах, руках и плечах стала облазить. Мне было все еще плохо, голова кружилась, но я впервые за эти дни заскучала в постели.

Телевизора в моей комнате не было, да и не приучена я была его смотреть. Всех возможностей телефона еще не изучила и не осознала. В который раз я прислушалась к тишине большого дома, затем закутавшись с ног до головы в пушистый халат я метнулась в библиотеку — совсем недалеко, наискосок по коридору. Выбирать книгу уже роскошь. Я просто схватила первый же попавшийся том с ближайшего стеллажа, прижала добычу к груди и буквально побежала в комнату.

Книга оказалась мифами древней Греции. Такое бы мне читать точно не позволили, сейчас же я впитывала строчку за строчкой, поражаясь тому, насколько свободно раньше можно было жить, думать и любить. Муратов зашёл без стука, он слишком привык за эти дни, что я не в силах адекватно реагировать на происходящее. Я была одета — в том же огромном халате. Но книга…книгу я спрятать не успела. Я понимала, что я уже давно не ребенок и не подросток, но понимала так же и то, что муж вправе меня наказать. Старуха наказывала меня физически, не стыдясь оставлять на моих руках и ногах синяки от щипков и продольные красные полосы от ударов тонким прутом. Отец просто лишал того немногого, что приносило мне удовольствие, например тех же книг и прогулок, запирал в комнате. Я замерла, ожидая возмездия.

— Утка в каком-то модном соусе и зеленая хрень зажаренная до хруста, — объявил Муратов внося поднос.

К этому времени я почти привыкла к тому, что он регулярно употребляет ненормативную лексику.

— Простите, — сказала я.

— За что? — вскинул брови мой муж.

Я протянула ему книгу. Руки чуть дрожат. Как он меня накажет? Мой муж казался мне даже милым и смешным порой, но уверена — слухи о его жестокости ходят не просто так.

— Я читала.

Муратов остановился с подносом в руках. Смотрит на меня так недоуменно, словно не знает, что со мной делать, даже лоб собрался морщинками.

— И?

— Я не спросила разрешения.

— Пиздец, — вырвалось у него.

Он поставил поднос на тумбу, развернулся и резким шагом вышел из комнаты. Мне страшно было думать зачем. Не было его минут десять. Вернулся с коробкой. Большой, судя по всему тяжелой. Молча.

— Вам не избежать наказания, — сурово сказал он, я испуганно сглотнула. Муратов же шагнул к кровати и перевернул коробку, высыпая прямо на постель к моим ногам книги. Разные, толстые и тонкие, в красивых тисненых обложках, они падали глухо стукаясь друг о друга, беспомощно распахиваясь и трепеща страницами. — Вы арестованы в кровати, до тех пор пока не прочтёте все эти книги, до единой.

Я растерянно смотрела на гору книг. Затем взяла в руки верхнюю, закрыла, чтобы не переломить корешок, и отложила. Книг было несколько десятков.

— А… — глупо сказала я, не зная, как понимать происходящее.

— Писать, какать и кушать можно, — отрезал Муратов. — Я все сказал.

Я покраснела — говорить о потребностях организма было не прилично. Муратов же вышел, даже дверью не хлопнул, странный он. Я аккуратно сложила все книги на туалетном столике, косметики у меня все равно не было. Получилось две внушительные стопки.

Что-то гнало меня из комнаты впервые, когда дома был Муратов. В окно потянуло сигаретным дымом, значит он на улице. Я покрепче запахнула халат и вышла. Он нашелся под окнами комнаты ребенка — именно там я разместила розы.

— Что за огрызки вы навтыкали в землю? — спросил он услышав мои шаги.

Одна рука засунута в карман, во второй сигарета. Курит небрежно и… красиво. И сам красив, я впервые признавала это открыто сама себе. Стоит немного ссутулившись, разглядывает мои розы.

— Это розы, — позволила я себе улыбку. — Высадила я их немного поздно, но скоро пойдут в рост. Следующим летом будут благоухать.

Вечер был теплым. Вообще удивительный в этом году был май, такой же удивительный, как последние повороты моей жизни. Муратов повернулся ко мне.

— Ожоги ваши явно заживают. Вам необязательно ходить по двору в парандже, никто вас здесь не увидит. Одевайтесь легко, только не забывайте про солнцезащитный крем, у вас очень нежная кожа.

При воспоминании о том, где меня касался Муратов я снова покраснела, но надеюсь это не заметно — я вся красная.

— А Халид?

— А у него внучка блогер, ему не привыкать, — отмахнулся Муратов. — А меня не бойтесь, вам конечно всякого про меня рассказали, но насиловать я вас не собираюсь.

И пошёл в дом, оставив меня одну в вечернем саду. Мне внезапно стало обидно. Излишнем тщеславием я не страдала, но не считала, что я некрасивая или отвратительная. Отчего Муратов меня избегает, отчего не сделает наш брак настоящим? Я боялась действа, которое сделает меня женщиной, но поняла — я не хочу обратно к отцу. Я хочу остаться здесь, в этом доме, хочу видеть, как растут посаженные мной розы, хочу увидеть, как этот странный человек, мой муж, улыбается.