Глава 20

Салман

Когда я увидел её сообщение, мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это не сон. Лейла сама написала мне. Она согласилась на встречу. Коротко, без лишних слов — просто сказала, что готова поговорить. Я перечитал сообщение несколько раз, словно боялся, что оно исчезнет, что это какая-то ошибка. Сколько раз за последние недели я просил её о встрече, умолял выслушать меня. Но каждый раз её ответ был одинаковым: отказ, отстранённый и равнодушный.

После очередного отказа я понял, что просто не могу больше давить на неё. Я решил дать ей время. Если она не готова, значит, ей нужно пространство, чтобы справиться с болью, которую я причинил. Это ожидание было невыносимым, но я знал, что так будет правильно. Каждый раз, набирая ей сообщение с просьбой встретиться, я видел перед собой её холодный ответ и понимал, что не имею права разрушать её покой.

Но я всё же продолжал надеяться. Каждый день эта надежда оставалась со мной, жила в каждом моём решении, даже в мыслях о нашем будущем. Я купил дом, зная, что Лейла, возможно, никогда не войдёт в него, но не мог избавиться от ощущения, что однажды она примет меня обратно. Дом стал для меня символом, знаком того, что у нас всё ещё может быть будущее.

Я помню тот день, когда увидел его. Я проезжал мимо, направляясь по своим делам, и вдруг что-то привлекло мой взгляд. Это был небольшой домик в английском стиле — аккуратный, с белыми ставнями и зелёным садом, обвитый плющом. Он выглядел так, словно ждал кого-то, ждал свою семью. Мне вдруг стало так ясно: это наш дом, место, где могли бы жить мы с Лейлой, куда она могла бы возвращаться каждый день. Я остановился, вышел из машины и просто стоял напротив него, вглядываясь в детали — каждое окно, каждый уголок сада, как будто пытался найти в нём отражение нашей истории.

Я не мог объяснить, почему почувствовал это так остро, но знал — это должно стать нашим. Даже если сейчас всё разрушено, я верил, что однажды Лейла сможет простить меня и войдёт в этот дом как в своё собственное будущее.

Весь утренний хаос выходного дня плавно перетек в обед. Я не знала, зачем согласилась на эту встречу, но где-то глубоко внутри что-то толкало меня пойти. Может быть, это было простое любопытство. Может, неотпускающая потребность в завершённости. А может… я просто устала от вопросов без ответов.

— Ты можешь сказать, куда мы едем? — спросила я, сдерживая волну нервного волнения, пока мы покидали городскую суету и выезжали за его пределы.

Салман бросил на меня короткий взгляд и улыбнулся, будто пряча за этой улыбкой что-то большее, чем просто поездку.

— Потерпи немного, Лейла. Скоро всё узнаешь.

Я не стала настаивать. В конце концов, мы и так уже здесь — ни больше, ни меньше, чем за несколько километров от города, в машине, рядом друг с другом, хотя между нами давно воздвиглись стены.

Когда он, наконец, свернул с дороги и остановился у небольшого дома в окружении зелёных кустов, я почувствовала лёгкий укол удивления. Домик выглядел уютно, почти по-европейски. Плющ обвивал стены, в саду аккуратно высажены цветы, а окна сияли так, словно каждый день их кто-то заботливо протирал.

— Это… здесь мы будем разговаривать? — Я едва сдержала легкую усмешку, подозревая, что он специально выбрал это место ради создания нужной атмосферы.

— Не совсем, — ответил он, вылезая из машины и жестом пригласив меня внутрь. — Этот дом… я купил его для нас.

Моя ирония быстро сменилась недоумением.

— Для нас? — я уставилась на него, не зная, как реагировать.

— Я знаю, Лейла. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Я знаю, что, возможно, уже поздно. Но я хочу, чтобы ты понимала, что я сделал это не ради красивого жеста, а ради шанса… снова быть с тобой.

Мы вошли в дом. Ощущение уюта окутывало нас с самого порога. В прихожей стоял небольшой столик, а в гостиной висели мягкие светильники, делая обстановку почти домашней.

— Ты ведь понимаешь, что дом не изменит прошлого?

— Понимаю. Но он может стать для нас началом… чего-то нового, если ты позволишь. — Он тихо выдохнул, и в его взгляде я увидела ту смесь надежды и сожаления, которую он так старался скрыть.

В столовой уже был накрыт стол: скромный, без лишних изысков, но всё выглядело так, словно Салман хотел сделать этот момент особенным. Я едва сдержала улыбку, вспомнив, как он, обычно равнодушный к подобным деталям, в этот раз попытался создать уют.

— Ты сам все это приготовил? — я скептически приподняла бровь, усаживаясь за стол.

Он засмеялся, а потом честно ответил:

— Попросил помочь повара из ресторана. Но всё равно лично всё выбирал.

Мы оба слегка расслабились. Было странно ощущать эту лёгкость, но и приятно. Он смотрел на меня, как когда-то давно, и в этот момент мы оба молчали, понимая, что слов уже и не нужно.

— Лейла… — Салман взял мою руку, и я не отдёрнула её, словно чего-то ожидала. — Ты готова… хотя бы дать этому шанс?

Я сделала глубокий вдох, стараясь понять, зачем вообще пришла сюда и что мне нужно услышать. Салман смотрел на меня, как будто это могло изменить что-то между нами. Я подняла глаза и медленно произнесла, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно:

— Хорошо. Допустим, я готова. Но только если ты объяснишь мне, как ты это представляешь. Почему я должна соглашаться на вторую роль? Почему, если ты действительно хочешь быть со мной, ты до сих пор женат на Амине?

Я видела, как он задержал дыхание, явно не ожидая, что я задам именно эти вопросы. Но это было правдой, и я не собиралась смягчать слова ради его спокойствия.

— Лейла… — он отвёл взгляд, словно ища подходящие слова. — Я никогда не был с Аминой как с женой. Это было больше… долгом, чем чем-то настоящим.

— Долг? — я едва удержала в голосе скепсис, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды. — Ты взял её в жёны, потому что хотел исполнить долг? И теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что ты ничего к ней не чувствовал?

Салман отвел взгляд и провел рукой по волосам, скомканно и устало, словно эти объяснения давались ему с невыносимым трудом.

— Лейла… Ты имеешь полное право не верить мне. — Его голос был приглушенным, но в нем звучала какая-то незнакомая мне нотка — усталость, разочарование. — С самого начала я понимал, что женитьба на Амине была ошибкой, что это какой-то… самообман. Я думал, что наш брак даст мне то, чего, как мне тогда казалось, ты не можешь — семью, детей… продолжение моей жизни. Тогда это казалось правильным, но я ошибся.

Я не удержалась, горькая усмешка сорвалась с моих губ.

— Правильным? — повторила я, в каждом слоге — ирония и боль. — Значит, для создания семьи тебе нужна была не я, а она?

Он не отвел взгляда, и в его глазах я увидела такой же укол боли.

— Мне нужно было… ощущение, будто у меня есть что-то вечное, будто я продолжаю свою линию, создаю наследие. Тогда мне казалось, что брак с Аминой сможет это обеспечить, — он опустил голову, словно признаваясь самому себе. — Но с самого первого момента я понял, что такой союз… он не имеет смысла. И Амина знала это. Лейла, у нас не было настоящей семьи. Даже той первой ночи, как ты представляешь… ее не было. Ни близости, ни настоящего доверия.

Его слова цепляли меня за живое, будто вытаскивали наружу старые, застарелые раны. Я засмеялась, но это был не смех, а какое-то горькое хрипение.

— Жениться, чтобы создать семью, а потом даже не притронуться к «жене»? — бросила я, чувствуя, как растет непрошенная обида. — Ты понимаешь, насколько это нелепо?

— Я заслужил твою злость, — сказал он тихо. — Но, Лейла… мне с самого начала было тяжело решиться на что-то подобное. Мы с Аминой никогда даже не жили вместе. Она переехала в ту квартиру, которую мы с тобой выбирали и обустраивали, помнишь? — В его голосе появилась растерянность, как будто он сам никак не мог справиться с противоречиями своего прошлого выбора. — Я просто обеспечивал и обеспечиваю ее позволяя вести свою жизнь. Это только видимость брака.

Эти слова ударили меня, как раскат грома. Я всматривалась в него, и передо мной раскрывался совершенно другой Салман. Лицо его выражало болезненное сожаление, как будто он, наконец, признавался в чём-то, что долго не мог сказать даже самому себе. Его руки нервно сжались, и мне вдруг захотелось просто убрать это напряжение, прогнать его боль, хотя сама я всё ещё чувствовала злость.

— Зачем ты это сделал, Салман? — голос мой прозвучал мягче, чем я хотела, но я не могла больше сдерживать этот вопрос. — Если она для тебя чужая… почему ты всё это время держался за эту пустоту?

Он поднял на меня взгляд, полный внутренней борьбы, как будто слова, что он хотел сказать, не находили выхода. И наконец он проговорил, едва слышно:

— Амина была… это просто человек, который попросил помощи. Она была как потерянный ребёнок, которого заставили идти по чужому пути, выдали замуж, чтобы избавиться. Я тогда думал, что могу помочь ей, защитить её, но это оказалось… не тем, что я мог дать. И чем больше я оставался в этом “браке”, тем сильнее осознавал, как сильно я ошибся.

Мои чувства кипели внутри меня, недоверие боролось с какой-то странной вспышкой сострадания. Я понимала, что он страдал, что он сам себя загнал в клетку, из которой теперь не мог выбраться. Его ошибки, его сожаления… Я ненавидела его за них, но и не могла полностью отвергнуть его сейчас, когда он так уязвимо открывался передо мной.

Я сделала шаг вперед, почти бессознательно, не отводя взгляда от его глаз. Ещё миг назад мне казалось, что я не готова, что все его признания лишь добавляют боли, но сейчас что-то подсказывало мне, что мы оба заслуживаем хотя бы шанса понять друг друга.

Салман тоже придвинулся ко мне ближе, и его рука дрогнула, медленно поднимаясь к моей щеке. Я ощутила его тепло, и этот осторожный, трепетный жест заставил мое сердце пропустить удар.

— Лейла… Я знаю, что ты заслуживаешь больше, чем я могу тебе предложить после всего, что произошло. Но я готов бороться за нас, — его голос звучал глухо, но в нем была твёрдость, которой я давно не слышала. — Если я могу сделать хоть что-то, чтобы заслужить тебя снова, скажи мне.

Наши лица были так близко, что я слышала, как он дышит, каждый вдох отзывался у меня внутри. И в этот момент между нами словно растаяла последняя преграда, та стена, что мы сами выстроили из обид и разочарований.

Секунда — и его губы коснулись моих, мягко, едва ощутимо. Это был не поцелуй, а скорее мольба, нежная и робкая, как будто он боялся, что я отвернусь, разрушу это хрупкое мгновение. Но я не могла больше бороться со своими чувствами и закрыла глаза, погружаясь в это сладкое забвение.