Глава 1

— Барышня Софья, просыпайтесь, барышня! — меня деликатно потормошили за плечо.

Как давно уже никто не называл меня барышней…

Интересно, кто поднялся в мою каморку? Хозяйка дома? Надеюсь, дверь не выломали, потому что на новую у меня денег точно нет.

— Ну барышня же, опоздаете! — в голосе, что меня настойчиво звал, появились плаксивые нотки.

И тут я его узнала.

— Дуняша? Ты? Но как⁈ — глаза распахнулись моментально.

Румяное круглое личико служанки маячило прямо надо мной. Свежее, юное, точно как в прежние беззаботные времена. До того как неумолимый рок разрушил всю мою жизнь.

Точнее, не рок.

Человек. Один, но очень влиятельный и умный.

Гад, которого я ненавидела всю жизнь. Жаль, что он рано сдох.

— А кто же еще? — всплеснула руками Авдотья. — Поднимайтесь, солнышко уже почти встало. Батюшка вчера просил вас помочь с набором, запамятовали?

— Батюшка? — мысли ворочались в голове с трудом, как чугунные.

Отец умер давным-давно. Его хватил удар после того, как наша газета разорилась. Тогда и закончились мои счастливые деньки, началась бесконечная борьба за выживание.

Муж ушел, не дождавшись наследства — ведь все имущество нашей семьи было потрачено на бесплодные попытки вытянуть издательство из бездны банкротства.

Общество отвернулось от брошенки. Мне только и оставалось перебиваться редкими заказами на стенографию и писать статьи под мужским псевдонимом. Усадьба наша тоже ушла с молотка — денег, что я зарабатывала, едва хватало на еду и съем крошечной мансарды в доходном доме.

Дуняша оставалась со мной до конца, но и ее унесла неумолимая горячка.

Однако вот она, живая и здоровая.

И неприлично молодая.

Я огляделась, с возрастающим недоумением понимая, что нахожусь в своей девичьей спальне. Не видела ее более сорока лет, но точно помню каждую безделушку.

Вот мое любимое трюмо, на нем баночки с пудрой и маслами. Шкатулка с драгоценностями открыта — видимо, с вечера я снова их перебирала в поисках подходящей заколки. На угол небрежно брошена шаль. Матушкина, моя любимая, заношенная почти до дыр и все еще едва уловимо пахнущая родными до боли духами.

За тонким тюлем занавески занимался рассвет.

— Какой сейчас год? — пробормотала я, чувствуя, что сознание норовит меня покинуть.

Происходило что-то странное. Невероятное. Неслыханное.

Я же не могла вернуться в собственное прошлое? Вот так взять — и проснуться снова молодой и здоровой.

Или могла?

Взгляд сам нашел алтарь Девяти.

Я поклонялась богам до последнего. Неужели они сжалились и исполнили мое предсмертное желание? Позволили действительно прожить заново жизнь, исправить ошибки и изменить ход событий?

— Семь тысяч триста восемьдесят восьмой от Сотворения мира*. — Дуняша смотрела на меня с откровенной тревогой. — Барышня, вы головой не ударялись? Больно странная сегодня.

И правда прошлое. Мой первый бал еще впереди.

Тот самый роковой бал, на котором я встречу будущего мужа. И его.

Медленно, как положено семидесятилетней старухе, я поднялась и подошла к зеркалу. Упала на пуфик и всмотрелась в свое отражение.

Юное, не изборожденное морщинами лицо, ясный взгляд, густые роскошные волосы.

В задумчивости намотала прядку возле уха на палец и от души дернула.

Больно.

Значит, все реально и мне не снится.

— Что там, говоришь, папенька от меня хотел? — переспросила я, все еще разглядывая себя.

— Чтоб с набором помогли. Ну как всегда — опечатки проверить, рисунки поправить. Вы ж у нас рукастая!

Что правда, то правда. Половиной верстки занималась я. Карикатуры, модные зарисовки, портреты — все, что не удавалось сфотографировать. Ну и грамотностью боги не обидели, как и внимательностью. Работники буквы разбирали, но с трудом, и вычитывать пробный лист чаще всего приходилось мне.

— Неси умыться, — приказала я. — И воду не грей.

— Так холодная ж будет — страсть! Вы же не любите…

— Теперь люблю! — отрезала я, пресекая дальнейшие споры.

Привыкла за годы жизни в экономии. Заодно лишний раз докажу себе, что все происходит на самом деле.

Вода в кувшине оказалась вовсе ледяной. Я брызнула несколько раз в лицо, взвизгнула от облегчения — не проснулась! — и быстро почистила зубы.

Переодевание заняло куда больше времени. Забыла, сколько было у меня нарядов, и замерла перед шкафом, не в силах выбрать платье.

«Жаль, штанов дамы еще не носят», — пронеслась в голове бунтарская мысль.

С другой стороны, скоро начнут. Уже года через два княжна Варнавская впервые появится в столичном свете в широких шароварах наподобие османдских — и, о ужас, на велосипеде!

А еще через десять грянет гражданская война, окончательно изменив женский гардероб.

Почему бы не стать первопроходицей? К милым чудачествам девушек в провинции всегда относились с большей снисходительностью. А брюки куда удобнее пышных юбок с подъюбниками. Да и зимой теплее.

Решено.

— Позови госпожу Мартыновскую к обеду.

Тереза — швея от богов, руки просто золотые. И быстро работает, и понятливая. Сразу сообразит, что я хочу, и папеньке доносить не станет.

— Вы же только недавно платьев ворох заказали, — проворчала Дуняша. — Куда вам столько, и так гардероб ломится!

— Тебе отдам, — улыбнулась я.

В отличие от меня, служанка всегда обожала нежные, женственные силуэты. Чем больше рюшей и кружева — тем лучше. Жаль, носить ей такую красоту в жизни пришлось лишь несколько раз, и то недолго.

Авдотья вытаращилась, будто я пообещала ее выпороть, а не наградить.

— Барышня, с вами точно все хорошо? — пролепетала она растерянно. — Вы, уж простите, будто блаженная сегодня. То год не вспомните, то наряды раздаете.

— Все прекрасно, Дуняш. Я просто решила с сегодняшнего дня начать новую жизнь.

— У вас и старая ничего так. Зачем новую-то? — насупилась служанка.

По моей спине пробежали запоздалые мурашки.

Старая жизнь была самым настоящим кошмаром. Я сделаю все, чтобы новая отличалась в лучшую сторону. И начну с нашей газеты.

«Унгурские ведомости» основал мой дед. Он одним из первых в роду Мещерских получил высшее образование, да еще и не связанное с торговлей. Точнее, сначала-то он окончил коммерческое училище, как положено, а затем взял и рванул в столицу, на исторический факультет.

Бунтарство предка передалось и внучке, то есть мне.

Раньше женщины семьи старались не лезть в «бумажное» дело, ограничиваясь ведением хозяйства. Но у меня и выбора не осталось. Сына боги отцу не дали, матушка скончалась вскоре после моего рождения — мне и трех лет не исполнилось. Папенька был безутешен и поклялся больше никогда не жениться.

Так я стала единственной наследницей. И дела, и нажитого многими поколениями купцов Мещерских состояния.

Неудивительно, что молодой господин Каменецкий принялся с первой встречи так старательно за мной ухаживать. Я-то по молодости и дурости решила, что у него неземная любовь образовалась, а оказалось, что карточные долги… Но это выяснилось уже через несколько лет брака.

Поначалу даже счастливого.

— Надо новую, Дунь. Надо, — твердо заявила я.

И отправилась завтракать.

Папенька уже сидел за столом, одной рукой удерживая чашку с чаем, а другой перебирая готовые статьи, что в данный момент верстались работниками.

— Ну наконец-то. Я думал уж, проспишь, — вместо приветствия буркнул он.

— Простите, папенька. Разоспалась я, и правда, — повинилась, чинно усаживаясь напротив и подтягивая к себе стопку бумаг.

Ну, вот и дата — декабрь. До двадцать первого, когда состоится бал Зимнего солнцестояния, ровно неделя.

Что ж, у меня есть время подготовиться.

Изменить текущий выпуск уже не успеем, но в завтрашний необходимо внести коррективы.

Или же…

Мысль показалась дерзкой и одновременно странно пленительной. И чем дольше я ее крутила, тем притягательнее она становилась.

— Про пожар в Ключевском — не вынести ли на первую полосу? — задумался батюшка вслух.

— Лучше не надо, — машинально поморщилась я. — История странная, там, скорее всего, поджог. Будет расследование, скандал. Еще извиняться придется за обман общества. Выкиньте.

То происшествие запомнилось, потому что послужило своего рода началом конца.

На балу я познакомилась не только с будущим мужем.

Именно там я впервые увидела господина Сташевского. Правда, в тот момент я понятия не имела, кто он и какое влияние окажет на мою судьбу, а также на дело всей нашей с папенькой жизни.

Иначе плюнула бы в наглую смазливую рожу.

Сразу после приезда проклятый столичный хлыщ развел бурную деятельность. Совал нос повсюду, заодно зацепился за случай со сгоревшей дотла избой. После выяснилось, что найденные в подвале трупы к моменту пожара пролежали там уже несколько недель, а сам владелец — якобы жертва — разыскивался властями за грабежи и вымогательство.

В общем, темное и мутное дело, от которого нашей газете следует держаться подальше.

Согласно традиции, заложенной дедом, мы освещали важные для всего уезда события.

Природные явления вроде сильной грозы или обильного снегопада, прогнозы погоды, расписание ближайших праздников и связанные с ними приметы, реклама купеческих лавок, немного светской хроники — с миру по нитке.

Тихие, уютные вести для коротания вечеров в кругу семьи.

Господин Сташевский ворвался в мир печати и перевернул все с ног на голову. В его издании сплетни о высшем обществе перемежались выдумками суеверных крестьян, сверху присыпались зарисовками модных фасонов платьев из столицы и советами по уходу за кожей.

Расхватывали это непотребство как горячие пирожки.

В основном читали такое скучающие дамы, но очень скоро и их мужья прониклись фривольной начинкой новой газетенки и перестали покупать нашу. Ведь сведения о том, кто умер, а кто приехал в уезд, не так интересны обществу, как намеки на связь между женой губернатора и его секретарем.

Вот и вышло так, что тираж наш постепенно перестали выкупать. А там и вовсе пришлось работать себе в убыток, тщетно пытаясь поспеть за выдумывающим все новые скандальные рубрики Сташевским.

На этот раз я собиралась ударить на опережение.

— Папенька, у нас ведь в издательстве все гладко… — начала издалека.

Подула на обжигающе-горячую кашу, размешала подтаявшую ракушку масла в середке и с огромным удовольствием отправила в рот первую ложку.

Все-таки фабричные упаковки молока не идут ни в какое сравнение со свежим, лишь утром надоенным из коровы.

Быт в империи менялся настолько медленно, что я не успела осознать разницу в полной мере. Лишь иногда тосковала по былому, не в силах сформулировать, что именно было лучше. Трава зеленее и деревья — выше?

Только сейчас, вернувшись в юность, заново оценила мелкие, но такие важные детали.

Отец уже позавтракал и потягивал вторую или третью чашку чая, ожидая, пока я закончу. В ответ на мое невнятное бормотание лишь бровь левую приподнял, мол, продолжай, не мнись.

— Как думаете, может, мне начать выпускать небольшой листок для дам? — выпалила я и быстро добавила: — Из собственных средств. Я скопила немного, да и приданое есть…

— Приданое не трожь! — тут же вскинулся папенька. — Его еще твоя матушка собирала. Что у нас, денег нет, что ли? Глупости какие. Только вот станут ли дамы покупать отдельную газету? Им такое вообще интересно?

— Еще как, — мрачно, но с долей удовлетворения процедила я. И злорадно добавила: — Назову ее «Уездный вестник».

И усмехнулась понятной только мне шутке.

Именно так назвал свою газету изгнанный из столицы хлыщ.

Уведу его задумку вместе с названием. Ему все равно недолго осталось, так хоть напакостить напоследок не успеет.

— «Уездный вестник»? Солидно, — поглаживая аккуратную бородку, заметил отец. — Мне кажется, больше для объявлений или деловых вестей. Про налоги, про акции…

— Нет-нет, такое вряд ли будет пользоваться популярностью, — замахала я обеими руками. — Вот в столице еще может быть. У нас же…

Договаривать не стала, и так все понятно. Небольшой тихий уезд, где самый крупный город — наш Унгур, на тридцать тысяч жителей. Тридцать две, в прошлом году пересчитывать приезжали. И по всей губернии еще пятьдесят тысяч, дай боги, наскребется.

Не то чтобы все друг друга знали, но жизнь здесь мирная и, прямо скажем, скучная. В отличие от столицы, где постоянно кипят страсти: то посланник Османдии на балу надерзил княжне, то новый прибор светящийся изобрели и давай ругаться с Саксонией — кто первым опыты поставил…

Здесь же сплетни и слухи станут приятным разнообразием среди обыденности. С высоты прожитых лет я понимаю, почему газетенка господина Сташевского так взлетела.

Он бил в самую уязвимую точку человеческой натуры.

Любопытство.

Что там, за высоким забором соседа? Какие ухищрения применила дама Х, чтобы выглядеть на двадцать лет моложе? Какой туалетной водой побрызгаться, чтобы все кавалеры попадали к твоим ногам?

Я предложила бы не мыться недельку-другую, но у каждого свои методы.

— Ну что ж, раз ты уже все решила и продумала, почему бы и нет? — хмыкнул папенька, залпом допивая чай и поднимаясь. — Только не соблаговолите ли, уважаемая деловая барышня, сначала помочь своему престарелому отцу с версткой?

— Конечно, я от вас никуда не денусь, — радостно заулыбалась я. — Ни сейчас, ни потом.

И уж точно прослежу, чтобы дело, основанное моим дедом, не пошло бесславно ко дну, как в прошлый раз. То, что я затеваю, не только не помешает «Унгурским ведомостям», а наоборот — может поднять их популярность.

Идей у меня хоть отбавляй, хватит на два издания и еще останется!

Типография располагалась в соседнем доме, до которого нужно было добежать по свежему хрустящему снегу.

Что я с превеликим удовольствием и сделала.

Внутри уже негромко сбивчиво перестукивались литеры, шуршали буквами наборщики и переругивались операторы печатного станка. Что-то у них опять заклинило.

Надо бы заказать новый. А лучше не один, сразу в расчете на дополнительные мощности. Благо свободных денег у нас сейчас достаточно.

Сделав мысленную пометку, я с головой окунулась в привычную, пусть и полузабытую утреннюю рутину. Проверить каждую строчку, примостить картинки, добавить заголовки, оценить первую пробную страницу… и дальше слушать, как ритмичные удары пресса штампуют все новые экземпляры сегодняшней газеты.

Глаза заслезились.

Как давно я не следила за процессом вот так, по-хозяйски?

Писать статьи продолжала до конца, но сдать их редактору и прочитать поутру в свежем номере — совсем не то, что наблюдать за рождением каждого экземпляра. Нет ощущения причастности к чуду.

Солнце успело подняться и рассияться вовсю, когда последняя стопка листков покинула типографию. Четыре телеги повезли тираж по окраинам губернии, а десять мальчишек разнесли оставшееся по адресам подписчиков в пределах города. Платили мы детям сущие копейки, за что меня сейчас грызла совесть.

Конечно, на фоне нищеты и это — деньги, но чем меньше даем мы, тем проще будет у нас перекупить распространителей.

Еще один подлый ход со стороны господина Сташевского, который я постараюсь предотвратить.

— Папенька, как вы смотрите на то, чтобы прибавить зарплату работникам? — предложила я по пути домой.

— Вижу, тебе деньги девать некуда, — буркнул отец в ответ. — То тебе новую газету открыть, то зарплату прибавить. Эдак мы разоримся!

— Не переживайте, я все рассчитаю. — Я взяла отца под руку, с трудом протиснувшись в плотные складки дубленки, и прижалась к родному плечу. — Лишнего не отдадим. Но людей нужно держать не страхом, а любовью. И рублем.

— Надо же, сколько в тебе жизненной мудрости! — восхитился папенька. — Откуда только взялось что?

— Вся в вас! — заверила я.

А дома меня уже ждали новые расходы. То есть модистка.