Глава 9.

Утреннее солнце, просачиваясь сквозь неплотно задернутые шторы палаты, ласково коснулось лица Эдварда, выгодно подчеркивая благородные черты. Золотистые лучи играли на его бледной коже, словно стараясь вернуть ей здоровый румянец. Я, задремавшая на неудобном стуле возле его кровати, вздрогнула и резко открыла глаза, словно меня окатили ледяной водой. Сон мгновенно развеялся, оставив после себя лишь ноющую боль в затекшей шее и тяжесть в голове. Но все это отошло на второй план, стоило мне увидеть, что мистер Дорн смотрит на меня.

Он улыбался. Слабо, едва заметно, словно робкий лучик солнца пробился сквозь серые тучи. Это была настоящая улыбка, искренняя и живая, а не болезненная гримаса, которую я видела на его лице в последнее время. В его глазах сейчас мерцал проблеск надежды, слабый, но все же огонек.

– Анна… – прошептал он мое имя, и его голос звучал гораздо сильнее и отчетливее, чем я ожидала, словно кто-то настроил расстроенный инструмент.

У меня перехватило дыхание, и сердце бешено заколотилось в груди. Я невольно ответила на его улыбку своей, искренней и радостной, словно в ответ на молитву. Лишь сейчас, увидев его приходящим в себя, я осознала, как сильно испугалась за него, как глубоко во мне поселился страх его потерять.

– Эдвард. Мистер Дорн, – тут же поправила себя, – вы очнулись. Как вы себя чувствуете? – выпалила я, не в силах скрыть переполняющее меня волнение. Я торопливо коснулась рукой его лба, проверяя температуру – жар, мучивший его последние дни, наконец-то отступил.

– Эдвард, я просил называть меня Эдвард. Мне нравится, как звучит мое имя на ваших губах, – и мужчина снова мне улыбнулся. – Гораздо лучше, спасибо вам. Словно проснулся после затянувшегося кошмара, – произнес он, и в его голосе звучала слабая растерянность, словно он еще не до конца вернулся в реальность. – Я помню отрывками, словно сквозь пелену тумана… каких-то змей, изрыгающих огонь, чьи-то страшные крики… – он поморщился, словно пытаясь отбросить наваждение, очистить сознание от тягостных обрывков воспоминаний.

– Не волнуйтесь, не напрягайтесь. Не нужно сейчас вспоминать ничего плохого. Главное, что вам стало легче, – тихо сказала я, нежно сжимая его руку. Сейчас не время возвращаться в кошмарные видения. Сейчас главное – поддержать его и дать ему возможность восстановить силы.

В этот самый момент, когда я почувствовала, что надежда на спасение мистера Дорна начинает перерастать в уверенность, дверь в палату с грохотом распахнулась, и в комнату, тяжело дыша, вошли двое здоровенных санитаров. Их лица были непроницаемыми, словно высеченные из камня, без единой эмоции.

Они что-то несли. Огромную, грубо сколоченную кровать.

– Что это? – удивленно спросила я, нахмурив брови. В палате и так едва хватало места, зачем еще и кровать?

Санитары молча, словно запрограммированные роботы, пронесли кровать в дальний угол палаты, стараясь не задеть ни меня, ни Эдварда. С лязгом и скрипом поставив ее на пол, один из них вышел и вернулся в палату с ширмой, которую, с трудом развернув, установил вокруг спального места, отгораживая уголок от остальной палаты импровизированной перегородкой.

– Зачем это здесь? – повторила я свой вопрос уже более настойчивым тоном. Такое внезапное вторжение и молчаливое выполнение непонятных указаний начинало меня раздражать.

Один из санитаров, самый крупный и угрюмый на вид, наконец соизволил оторвать взгляд от пола и лениво уставился на меня.

– Распоряжение главного врача Армстронга, сестра. Кровать для вас. И вот еще… – он кивнул в сторону двери, где его напарник в этот момент затаскивал в палату большой, обитый кованым железом сундук и небольшую, видавшую виды тумбочку.

Я окончательно опешила. Для меня? Спать в палате мистера Дорна?

– Но зачем? Я живу в общежитии для сестер милосердия. У меня есть своя комната. Мне совершенно не нужна здесь кровать, – возразила я, чувствуя, как во мне нарастает тревога и смутное предчувствие беды. Что все это значит? Какую игру затеял доктор Армстронг?

– Не знаю, сестра. Нам просто приказали доставить и установить. Вопросы к доктору Армстронгу, – ответил санитар абсолютно равнодушным тоном, словно речь шла о какой-то неважной вещи. Они быстро закончили свою работу, водрузив сундук у изножья кровати, а тумбочку на расстоянии вытянутой руки, и, не проронив больше ни слова, поспешно ретировались из палаты, оставив меня в полном недоумении и растерянности.

Я обернулась к Эдварду. Он смотрел на меня с еще большим удивлением и тревогой, чем я сама. В его глазах читался немой вопрос: "Что, черт возьми, здесь происходит?".

– Я… я действительно ничего не понимаю, – пробормотала я, чувствуя, как внутри нарастают беспокойство и неясная тревога. Почему Армстронг решил, что я должна жить в палате с мистером Дорном? Неужели это как-то связано с тем, что я видела вчера вечером в библиотеке? Или он просто хочет изолировать меня, держать под постоянным контролем, чтобы я не лезла не в свое дело?

Дверь палаты захлопнулась за мной, словно захлопнула последнюю надежду на понимание. Внутри нарастала паника: Армстронг плел какую-то паутину, и я была обречена в ней запутаться. Нужно было действовать. Но как, если он дергает за все ниточки? Тяжело дыша, я почти бегом преодолела коридор, пропахший дезинфекцией и затхлой безысходностью. Каждый шаг отзывался гулким эхом, словно напоминая, что я одна против системы.

Я решительно постучала в дверь кабинета главного врача. Голос, откликнувшийся из-за двери, был приглушенным и ледяным.

– Войдите.

Собрав остатки самообладания, я открыла дверь.

Армстронг восседал за своим массивным столом, словно король на троне, окруженный горами бумаг и научных журналов. Подняв на меня свой пронзительный взгляд, он не выказал ни малейшего удивления. Скорее в его глазах промелькнуло что-то вроде торжества.

– Сестра Анна, какая честь! Чем я обязан вашему столь внезапному и, смею предположить, не совсем любезному визиту? – его голос был обманчиво спокойным, но я чувствовала, как под этой маской скрывается острый как бритва ум манипулятора.

– Доктор Армстронг, – начала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, – я требую объяснений. Почему меня переселили в палату к мистеру Дорну? Это возмутительно и…

– Возмутительно? – перебил он, приподняв бровь. – Помилуйте, сестра Анна. В чем драма? Эдвард Дорн – наш пациент, нуждающийся в круглосуточном уходе. А вы, если позволите напомнить, – его личная сиделка. Ваши обязанности четко прописаны: обеспечение его комфорта и безопасности. Где логика в том, что вы живете на другом этаже, когда он нуждается в вас каждую минуту?

Его слова звучали логично, даже благородно, но я чуяла подвох, словно за красивой оберткой скрывалась гнилая начинка.

– Но, доктор, – я попыталась вразумить его, – я могу выполнять свои обязанности, посещая его палату по необходимости. Это не требует моего круглосуточного присутствия, тем более в одной комнате с ним. Это просто… неприлично.

Армстронг издал тихий смешок, от которого у меня по спине побежали мурашки.

– Неприлично, говорите? Анна, я не знал, что в вас столько скромности. Вы же медик, пусть и сестра милосердия всего лишь, вы должны понимать, что здесь нет места для ханжества. Или вас смущает красота мистера Дорна? Боюсь, в наших стенах не принято завидовать пациентам, – он произнес это с такой едкой насмешкой, что я готова была его ударить.

Я чувствовала, как закипает кровь. Он умышленно издевался, выворачивая все наизнанку.

– Дело не в этом. Дело в том, что вы не имеете права распоряжаться моей жизнью. У меня есть личное пространство, которое вы сейчас грубо нарушаете. И потом, что с Эмили? Вы ее тоже переселите? – я не знаю, почему спросила про нее. То ли потому, что все время про нее думала из-за той сцены в библиотеке, свидетелем которой я стала, то ли просто из праздного любопытства.

Лицо Армстронга, и без того холодное, стало еще более бесстрастным.

– Сестра Конрой? Да, ее перевели в другое отделение. Вы, надеюсь, не собираетесь устраивать мне здесь профсоюзный митинг? Думаю, на этом наш разговор окончен, сестра Анна. У меня есть пациенты, требующие моего внимания. А вам пора заниматься своими прямыми обязанностями, – он демонстративно уставился в бумаги, давая понять, что я ему больше не интересна.

Ощущение беспомощности сдавливало горло. Я пришла сюда с требованием, а ухожу раздавленная и униженная. И что самое страшное – я осталась один на один с гнетущим предчувствием.

Я вернулась в палату к Эдварду. Он лежал на подушке, его лицо в полумраке казалось еще бледнее. Взгляд устремлен в потолок.

– Ну что? – тихо спросил он, не отворачиваясь.

– Все бесполезно, – выдохнула я, опускаясь на стул. – Он прикрылся заботой о вас, сказал, что это необходимо для вашего скорейшего выздоровления. И еще… Эмили тоже перевели.

Мужчина кивнул, словно ожидал этого.

– Армстронг не остановится ни перед чем, – прошептал он. – Он плетет свою интригу, и я боюсь, мы оба в ней увязли.

В палате повисла тягучая тишина, наполненная страхом и тревогой. Чтобы хоть как-то отвлечься, я взяла книгу, которую читала раньше, и попыталась углубиться в ее страницы. Но слова расплывались перед глазами, не складываясь в предложения.

– Что это вы читаете? – спросил Эдвард, нарушив молчание.

Я замялась. Стоит ли ему знать о моих отчаянных поисках надежды?

– Книгу… о древних проклятиях и способах их снятия, – пробормотала я, не поднимая глаз. – Я пытаюсь найти способ избавить вас от этого… от всего.

Я чувствовала, как он смотрит на меня, словно изучает.

– Ты делаешь это для меня? – в его голосе звучали неприкрытая горечь и удивление. Мужчина перешел на “ты”, и это было так естественно, что я не стала его поправлять.

Я подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. В его темных глубоких глазах я увидела не только боль, но и… надежду?

– Конечно, – ответила я твердо. – Я хочу тебе помочь. Я не могу просто стоять и смотреть, как это тебя убивает.

Он долго молчал, словно переваривая мои слова. Затем его губы тронула слабая улыбка.

– Спасибо, сестра Анна. Спасибо за все. Но, боюсь, все бесполезно. Есть только один способ избавиться от этого проклятия… – он запнулся, и в его взгляде появилась такая жуткая тоска, что у меня сжалось сердце.

– Какой? – прошептала я, боясь услышать ответ.

Эдвард тяжело вздохнул, словно поднимая непосильную тяжесть.

– Это невозможно, – произнес он с надрывом в голосе. – Я должен перестать существовать. Только смерть может меня спасти от этого кошмара. Но я слишком труслив, чтобы сделать это сам. Я слаб, Анна, слишком слаб…