13. Уве и больничный клоун Беппо

– Уве сме-е-есно-о-о-ой, – заливается смехом младшая.

– Ага, – без особого энтузиазма бормочет старшая сестра, берет младшую за руку и решительно, точно взрослая, шагает к входу в больницу.

Их мама хотела что-то высказать Уве, но передумала: недосуг. Вразвалку она шествует к входу, придерживая рукой колыхающееся пузо, словно боится, что вот-вот родит.

Уве плетется за ней. Легко ей говорить: «Чем лаяться, проще заплатить». Нет уж: тут дело принципиальное. Когда охранник на вопрос, с какой стати надо платить за стоянку у больницы, выписывает штраф, кто другой смолчит, но только не Уве: липовый полицейский – он липовый полицейский и есть. Так-то вот.

А то Уве не знает: людей в больницу возят помирать. Довольно того, что государство берет с нас деньги за каждый чих при жизни, такое его, Уве, мнение. А требовать деньги за парковку с умирающего, не жирно ли этому государству будет? О чем Уве и поинтересовался у охранника с парковки. А тот сразу махать своим штрафным блокнотом. И тут Парване влезла, мол, давайте я заплачу, давайте я заплачу. Как будто речь шла о ДЕНЬГАХ!

Бабы – разве они понимают, что значит дело принципа?!

Старшая девчушка, идущая чуть впереди, жалуется, что платье воняет выхлопом. Даром он все стекла опустил на «саабе», все равно до конца не выветрилось. Парване еще спросила, что нужно было делать, чтоб так задымить гараж, но Уве в ответ только скрежетнул, как ванна по кафельному полу. Младшенькая, конечно, обрадовалась: ехать в морозную погоду с опущенными стеклами – лучшее приключение в ее жизни. Старшая же, напротив, зарылась носом в шарф и настроена была явно критически. Еще и потому, что ей пришлось елозить попой по газетам, разостланным Уве, чтоб они с сестрицей «не изгваздали ему сиденье». Уве и спереди газетку подостлал, но Парване, усаживаясь, бесцеремонно скинула ее с сиденья. Уве обозлился, однако промолчал. А только сидел и всю дорогу до больницы бросал косые взгляды на пузо соседки – как бы у нее воды не отошли прямо на обивку.

– Ждите здесь, – сказала Парване детям, когда вошли в фойе.

Вокруг прозрачные стены, спинки кресел пахнут шампунем. Врачи в белых халатах и цветных бахилах и старички на тряских ходунках с колесиками, шаркающие взад-вперед по коридору. На полу стоит тумба, на ней информация: «лифт № 2 в секции “А” не работает, просьба к посетителям палаты № 114 пользоваться лифтом № 1 в секции “В”». Под ней другая: «лифт № 1 в секции “В” не работает, просьба к посетителям палаты № 114 пользоваться лифтом № 2 в секции “А”». Еще ниже – третья: «палата № 114 закрыта на ремонт». А в самом низу висит картинка – на ней нарисован клоун. И подпись: «Сегодня клоун Беппо придет в больницу навестить детей».

– А куда Уве подевался? – спохватывается Парване.

– Наверно, в туалет пошел, – бормочет старшая.

– Клёун! – Младшенькая радостно показывает на картинку.

– Подумать только, у них тут даже туалет п-л-а-т-н-ы-й! – восклицает Уве за спиной у Парване.

Парване разворачивается к нему, нервно смотрит:

– А, вот он ты, тебе денег дать?

– Денег? На что мне деньги? – обиженно спрашивает Уве.

– В туалет сходить.

– Да мне не надо в туалет.

– Ты ведь сам сказал… – начинает она, но осекается, лишь покачав головой: – Все, ладно, проехали… Сколько ты заплатил за стоянку? – меняет она тему.

– За десять минут.

Она стонет:

– Как же так? Ты же знаешь, что мы дольше тут пробудем.

– Если пробудем – через десять минут выйду и доплачу, – невозмутимо отвечает Уве.

– А чего сразу за все не заплатить? – удивляется она, однако тотчас жалеет, что спросила.

– Да им только того и надо! Перебьются – а вдруг я заплачу лишнее, вдруг мы столько не простоим, ясно тебе?

– Фу, с меня хватит… – Парване, вздохнув, щупает свой лоб. Глядит на дочерей: – Будьте умничками, посидите тут с дядей Уве, а мама сходит посмотрит, как там папа. Хорошо?

– Ладно, – кривится старшая.

– Уйа-а! – ликует младшенькая.

– Чего? – изумляется Уве.

Парване встает.

– В каком смысле – «с дядей Уве»? А ты куда? – взвивается Уве.

Он в ярости, а соседка, похоже, не замечает степени его неудовольствия.

– Посиди тут, присмотри за ними, – коротко велит она и, прежде чем Уве успевает возразить, скрывается в глубине коридора.

Уве остолбенев смотрит ей вслед. Словно надеясь, что соседка немедленно прибежит обратно, крикнет, что пошутила. Но та ушла. Делать нечего, Уве поворачивается к сестрам. С таким видом, точно сейчас посветит им в лицо настольной лампой и спросит, где они находились в момент убийства.

– КНИСЬКА! – восклицает младшая, кидаясь в угол приемной, где громоздится куча пластмассовых машинок, плюшевых мишек и детских книжек с картинками.

Уве кивает про себя, одобряя самодостаточность трехлетнего ребенка, и переключается на семилетнюю девчушку.

– Ну а ты что же?

– Что я? – строптиво отвечает та.

– Ну, там, может, ты есть хочешь? Или пописать тебя отвести? Чего еще там?

Девчушка смотрит на него так, словно он предложил ей пиво и сигарету.

– Мне ВОСЕМЬ скоро. Я писать САМА хожу!

Уве, извиняясь, разводит руками:

– А, черт, ну да, точно. Ну тогда прости, что спросил.

– М-м-м, – хмыкает старшая.

– Ты лугаисся! – вопит младшенькая, выныривает ниоткуда и давай вертеться вокруг его штанины.

Уве недоверчиво разглядывает это трехлетнее стихийное лингвистическое бедствие. Малышка поднимает к нему глаза, все лицо цветет улыбкой.

– Читай! – весело командует девочка и, вытянув руки вперед так, что едва не падает, тычет ему книжку.

Уве смотрит на книжку, точно это нигерийское «письмо счастья», предлагающее «очень фантастичный эксклюзивный бизнес-жертва», стоит только указать «такой мелочь», как банковские реквизиты.

– Читай! – повторяет трехлетка, с ногами забираясь на диван.

Уве нехотя усаживается на диван в метре с лишним от девчушки. Та нетерпеливо вздыхает, куда-то ныряет, через секунду ее головка высовывается у него из-под мышки, пальцы цепляются за его коленку, как за рычаг, а нос утыкается в красочные иллюстрации.

– Жил да был один паровозик, – начинает Уве голосом человека, вслух зачитывающего текст своей налоговой декларации.

Хочет перевернуть страницу. Младшая не дает – переворачивает назад. Старшая устало качает головой.

– Ты должен рассказать, что происходит на картинке. На разные голоса, – поясняет она.

Уве удивленно смотрит на нее:

– На какие еще, на хре…

Спохватывается посреди фразы. Поправляется:

– Что еще за голоса?

– Сказочных героев, – объясняет старшая.

– Ты лугаисся, – дружелюбно замечает ему младшенькая.

– Ничего я не ругаюсь, – возражает Уве.

– Лугаисся!

– Какие еще, на х… никаких голосов! – упрямится Уве.

– Кто-то, наверно, просто совсем не умеет читать сказки, – выносит вердикт старшая.

– Нет, кто-то, наверно, просто совсем не умеет слушать! – парирует Уве.

– Нет, кто-то, наверно, просто совсем-совсем не умеет РАССКАЗЫВАТЬ! – язвит старшая.

Уве без особого энтузиазма разглядывает книгу.

– Что это вообще за ерунда? Какой-то говорящий паровоз! А о машинах ничего нет?

– А о глупых старикашках-таракашках ничего нет? – передразнивает старшая.

– Какой я тебе старикашка?! – фыркает Уве.

– Клёун! – кричит в восторге младшая.

– Какой я тебе КЛОУН? Тоже мне! – вспыхивает Уве.

Старшая закатывает глаза, ну копия мамаши – та вот так же закатывает их, стоит Уве сморозить что-то не по делу.

– Да она не про тебя. Она про клоуна.

Подняв глаза, Уве замечает взрослого мужика – тот, видно, на полном серьезе вырядился клоуном и ждет у дверей. На роже, от уха до уха, намалевана дурацкая улыбка.

– КЛЁУ-У-У-УН! – взвывает младшая, прыгая на диване. Может, дите пичкают наркотиками, начинает подозревать Уве.

Он слыхал про такое. Что детям дают амфетамин при каких-то психических диагнозах.

– Кто тут у нас? Девочка! А что мы покажем девочке? Может, фокусы? – дружелюбно кудахчет клоун и ковыляет к младшей, точно пьяный лось, путаясь в непомерных красных башмаках. Уве с ходу определяет, что обуться в такое может только абсолютное ничтожество, – нет чтобы найти себе нормальную работу.

Клоун весело подмигивает Уве:

– А дядя, случайно, не даст нам пять крон?

– Держи карман шире. Случайно, не даст, – ответствует Уве.

Клоун, похоже, растерян – состояние, надо сказать, не самое подходящее для клоуна.

– Но… послушайте… это просто фокус, у вас же есть монетка? – мямлит клоун уже не таким придуренным голосом: из-под идиота-клоуна проглядывает обычный идиот, молодой, лет двадцати пяти.

Уве смотрит на клоуна так, что тот тут же благоразумно пятится.

– Да что вы… в самом деле… Я тут при больнице клоуном работаю. Это ж для детей. Я верну.

– Дай ему пять крон, – велит старшая сестра.

– КЛЁУ-У-У-УН! – восклицает младшая.

Уве смотрит на нее. Морщит нос.

– А, вон чего, – бормочет он, вынимая из кошелька пятачок.

Потом тычет пальцем в клоуна:

– Но чтоб вернул! Сразу же, понял? А то мне еще за парковку платить.

Клоун, энергично кивая, выхватывает у него монетку.

Через десять минут в фойе из коридора возвращается Парване. Останавливается и растерянно водит глазами влево-вправо, сканируя обстановку.

– Дочек своих ищете? – словно выстрел из-за спины, звучит вопрос медсестры.

– Ищу, – растерянно говорит Парване.

– Там они, – говорит медсестра как-то не слишком одобрительно и машет в сторону стеклянных дверей, ведущих на стоянку.

Перед ними на банкетке, скрестив руки на груди, сидит Уве, злой как черт. По бокам сидят девочки – старшая, скучая, смотрит в потолок, у младшей рот до ушей – точно ей только что разрешили ежедневно в течение месяца завтракать мороженым. С обоих краев к скамейке приставлены два дюжих мордоворота из больничной охраны.

– Ваши дети? – спрашивает один.

Судя по насупленному лицу, ему завтракать мороженым не разрешили.

– Мои, а что, они что-то натворили? – почти с испугом спрашивает Парване.

– Нет. ОНИ-то как раз нет, – отвечает другой мордоворот и укоризненно смотрит на Уве.

– А я что? Я тоже ничего, – обиженно бурчит Уве.

– Уве побил клёуна! – заходится от восторга младшая.

– Ябеда, – досадует Уве.

Парване смотрит на него раскрыв рот, не зная, что сказать.

– Да ладно, фокусы у него все равно отстой, – вздыхает старшая. – Ну что, поедем домой? – интересуется она, вставая со скамьи.

Парване смотрит то на старшую, то на младшую, то на Уве, то на охранников.

– Зачем… стойте… что за… какого еще клоуна?

– Клёуна Беппо, – растолковывает младшая, кивая с умным видом.

– Он хотел фокус показать, – добавляет старшая.

– Да туфта это, а не фокусы, – вставляет Уве.

– Ну, тот, с исчезающей монеткой. Взял у Уве пятачок, – рассказывает дальше старшая.

– Ага, а потом хотел подсунуть мне чужие пять крон, во как, – замечает Уве и с чувством оскорбленного достоинства смотрит на стоящих рядом охранников, словно его замечание объясняет всю ситуацию.

– Уве ПОБИЛ клёуна, ма. – Младшая хохочет так, будто в жизни ничего веселей не видела.

Парване долго смотрит на Уве, на младшую дочку, на старшую, на обоих охранников.

– Мы пришли навестить моего мужа. Его привезли сюда после несчастного случая. Пустите детей повидаться с ним, – объясняет она охранникам.

– Папа упай! – сообщает младшенькая.

– Ладно, – говорит первый мордоворот.

– А этот пусть остается здесь, – говорит второй, указывая на Уве.

– Скажет тоже: побил. Так, ткнул маленько, – бормочет Уве. И добавляет для верности: – Тоже мне полицейские нашлись, дурилки картонные!

– Да этот клоун все равно не умеет колдовать, – ворчит в защиту Уве старшая, когда ее ведут в палату к отцу.

Час спустя все вместе стоят возле гаража Уве. Увальню наложили гипс на руку и на ногу – выпишут через несколько дней, так сказала Уве Парване. Хотел Уве ответить ей, что увалень ее – пентюх, каких свет не видывал, но не ответил, лишь губу прикусил, чтоб не вырвалось. Чутье подсказывало: Парване и сама думает о муже не лучше. Уве убирает газеты с сидений «сааба», в салоне все еще воняет выхлопом.

– Уве, дорогой, ну, может, тебе все-таки отдать деньги за парковку? – спрашивает Парване.

– Это твоя машина? – хмурится Уве.

– Нет.

– Ну и все, – отрезает он.

– Но мне как-то неудобно, как будто тебя наказали из-за меня, – хлопочет она.

– Мне муниципалитет выписывал штраф. А не ты. Стало быть, виновата не ты, а эти козлы из муниципалитета. – Уве захлопывает дверцу «сааба». – А еще эти липовые полицейские, – добавляет он, все еще серчая на мордоворотов, заставивших его томиться на банкетке, пока Парване не пришла и не сказала, что пора ехать домой.

Будто он такой неблагонадежный, что ему нельзя свободно прохаживаться по больнице, как другим посетителям.

Парване долго смотрит на него, задумчиво молчит. Старшей дочке надоедает ждать, она направляется через стоянку к домам. Младшая блаженно улыбается Уве.

– Ты кьяссный! – говорит ему.

Уве, глянув на нее, сует руки в карманы.

– А? Да ладно. Из тебя тоже, гляжу, человек вырастет.

Малышка радостно кивает. Парване смотрит на Уве, потом на пластмассовый шланг на полу гаража. Снова – на Уве: по лицу пробегает тревога.

– Не поможешь мне… лестницу оттащить? – просит она его как бы в глубокой задумчивости.

Уве рассеянно ковыряет носком асфальт.

– А еще у нас батарея не работает, – добавляет она как бы между прочим. – Может, посмотришь? Патрик в этом ни бум-бум, сам видишь, – говорит она, беря младшую за руку.

Уве медленно кивает:

– Да уж. Вижу, что руки не из того места растут.

Парване кивает. Лицо ее вдруг расплывается в улыбке.

– Ты же не дашь девчонкам замерзнуть ночью, правда, Уве? Хватит с них того, что ты у них на глазах избиваешь клоунов!

Уве обиженно смотрит на нее. Молча, словно на переговорах с самим собой, нехотя соглашается: конечно, не дам замерзнуть – дети же не виноваты, что их непутевый папаня окна не может открыть так, чтоб не грохнуться с лестницы. Небось супруга ему покажет райскую жизнь, явись он к ней после того, как заморозит детей.

Он поднимает пластмассовый шланг с пола, вешает на гвоздь. Закрывает ключом «сааб». Запирает ворота. Трижды дергает за ручку. Идет в сарай за инструментами.

Покончить с собой можно и завтра. Успеется.