5. Ведь с тобой, мой мусорок, я попутала рамсы

Кукуша обвёл меня тяжёлым взглядом, и я заметил, как левое веко у него пару раз легонько дёрнулось.

— Ты кто? — со свистом просипел он.

— Что-то я не расслышал, — нахмурился я.

Он настороженно обернулся, проверив, удалилась ли Люба и, понизив голос ответил:

— Сколь вору ни воровать…

— А тюрьмы не миновать, — усмехнувшись, закончил я и показал на его чернильные перстни. — Всё, как по писанному, да, Кукуша? Чё? Я тебе говорил, что и с того света достану?

Он захлопал глазами, пытаясь понять, что же такое здесь происходит.

— Так как же это… Сергей Михайлович?

— Не рад что ли? — я засмеялся.

— Да что вы говорите такое! У меня же жизнь остановилась, после того, как вас схоронили… Вон, всё ж по рукам видать.

— Видать, — вздохнул я. — Всё видать. Но ничего, Кукуша, наше время пришло. Теперь мы им покажем.

— Только… не пойму я… как это так? Это ж… Не бывает так…

Он даже головой потряс, чтобы прибавить себе ясности. Я снова усмехнулся.

— Ладно, дядя Слава, не буду тебя больше за нос водить.

— Чё?

— Ну не Бешеный же я. Ты же сам видишь. Я его племянник.

Он резко поднёс руку, практически саданул себя по лицу и вытер взмокший лоб. У него всё лицо мокрым было.

— А как ты узнал тогда? — прохрипел он. — Это только он и я…

— От него и узнал.

— А лет тебе сколько? — с угрозой в голосе спросил он и рожа его стала дикой и даже немного жуткой. — Ты чё, додик, в натуре, от фонаря двигаешь? Ты чё елдачишь, ботало? Я ж те звякало твоё голыми рукам выдеру и в фуфло затромбую! Я ж тебя…

— Осади коней, Кукуша, — прикрикнул я. — Забыл, как Сергей Михалыч тебя малька малолетнего из дела вывел?

— И чё?

— А как помогал тебе, чтоб ты на твёрдую дорожку встал?

Он опасливо оглянулся.

— И то, как вы по Ахмату…

— Ладно-ладно… Тихо!

— Знаю, что не забыл, Кукуша. Он тебя тоже…

— Так он же…

— Пойдём на свежий воздух, там поговорим.

Он кивнул и крикнул напарницу:

— Люба, иди постой. Я скоро!

Мы отошли от бани и сели на скамейку под рябиной с нежными розово-жёлтыми листочками и тяжёлыми налившимися гроздьями.

— Короче. Все эти пароли и позывные для чего были? — с менторской ноткой спросил я и кивнул, в знак весомости своих слов.

— Так чтоб, если кто объявится от Бешеного… от Сергей Михалыча, то есть…

— Ну, вот я и объявился, а чё ты тогда кипишуешь?

— Так тридцать лет прошло с тех пор, а ты вон, пацан совсем. Как бы он тебе сказал?

— Я тебе сейчас все ваши дела с Сергей Михалычем по секундам распишу. Как ты ему помог Кокса взять, как втёрся к Мише Фармазону и чуть не погорел, и пришлось ему мозги вышибать, как Ахмата вели, да не взяли. Или могу сказать, как Бешеный пальчики твои из дела убрал, и ты из обвиняемого стал свидетелем. А знаешь, почему? Потому что он свет в тебе видел. Видел, что человеком можешь стать. Знал, что ты детдомовский, что некому за тебя слово замолвить…

— Хорош уже, — оборвал меня Кукуша, и тыльной стороной ладони вытер повлажневшие глаза. — Чё душу-то рвёшь? Если б не завалили его тогда Ширяевские… Как ты-то узнал, вообще? Тебя ещё и в помине не было тогда.

Я говорил правду. Хотел вырвать пацанёнка этого из трясины воровской, выдернуть из колеи. Помочь. Он тогда тощий был, как цыплёнок ощипанный. И голову набок держал. Он мне помог хорошо, и я решил ему тоже помочь. Он в те времена с кировскими тёрся, а батя у него авторитетным вором считался. Правда, всю жизнь по зонам мотался, а случайный отпрыск его в детдоме лямку тянул.

— Живой он, — сказал я. — Не умер Бешеный.

— Чё ты гонишь⁈ — вскочил со скамейки Кукуша. — Я ж на похоронах был!

— Вместо него Панаса закопали. Помнишь, его найти не могли?

Кукуша выпучил глаза и рот открыл.

— А дядьку вывезли тогда. Он в Польше долго торчал. Лечился. Пуля всё лицо разворотила. Потом в Аргентину перебрался.

— А чего весточку не подал⁈ — с обидой воскликнул Кукуша, снова усаживаясь на скамейку.

— Не мог. И нельзя было. Его же свои менты грохнули. Да только не добили. Добрые люди помогли, вывезли без сознания, едва живого. А эти упыри до сих пор его ищут, порвать хотят. Поэтому никому ни слова, ясно?

— Если б я только знал, — всхлипнул Кукуша. — Он мне за отца был, понимаешь? Дядька твой. Я таких людей…

Он отвернулся.

— Ладно, Кукуша. Вижу, жизнь твоя не сказкой была. Но и он там не в райском саду нежился. Короче, он спрашивает, может ли всё ещё на тебя рассчитывать?

Толстяк молча кивнул, и в глазах его отразилась решимость.

— Дядька не сомневался, — кивнул я и хлопнул его по плечу.

— А чё он, хочет?

— Как и все мы. Справедливости.

— Порвать их?

— Порвать. Чтобы я порвал. Поможешь?

— Помогу, — без раздумий ответил он. — Только я не при делах сейчас. Снова в бане стою, как и тогда. Вот так жизнь и проскочила. Вкруговую…

— Прикинь, Бешеный вообще не сомневался, что я тебя здесь найду. А жизнь… жизнь пока не проскочила. Ты вон бык молодой ещё. Дети-то есть?

— Какие дети? Зачем? Чтоб, как сам по приютам? Один я.

— Ну, значит невесту тебе подыщем, — подмигнул я.

— А ты похож на него, — хмыкнул он. — Не рожей, а повадками. В натуре, похож. Будто он сам в тебя вселился. Как тебя?

— Сергей тоже. Только Иваныч.

* * *

Кукуша владел пятнадцатилетним бумером, вернее, бэхой, как он назвал свою «пятёрочку». Он достал из кармана здоровенный телефон и включил навигацию. Я удивления не проявил, но удивился. Он ввёл адрес и всё, понеслось — поверните направо, поверните налево, впереди радар.

Зелёная поляна оказалась новым микрорайоном, построенным, как Вегас посреди чистого поля и вынесенным прилично за город. То есть, по сути, это была отдельная деревня или даже городок с собственной инфраструктурой.

— Сначала тут коттеджный посёлок построили для крутых, — просветил меня дядя Слава Кукуша. — Ну, а потом уже и остальное пристроили — школу там, кабаки, магазы, всё вот это.

Выглядело круто и дома тут попадались просто атас, явно не на трудовые доходы построенные.

— Через двести метров поверните налево, — скомандовала тётя из навигатора, Кукуша крутанул баранку и притормозил.

— Не проедем, — сказал он, остановился и вытер носовым платком лоб.

Он был в мягкой спортивной куртке и дешёвой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, по причине невозможности обхватить толстую шею. Седая поросль буйно кучерявилась в этом глубоком декольте.

— Вижу, — прищурился я. — Вижу.

В конце улицы был опущен шлагбаум, а в будке рядом сидели охранники.

— Неплохо окопались буржуи, да? — просипел Кукуша.

— Ладно, здесь стоять не будем, чтоб не палиться, — кивнул я. — Езжай туда, вон, где кафешка. Да, да, туда. Посидишь там, пока я тут осмотрюсь.

— Точно? — нахмурился он. — Помощь не нужна?

— Точно, — кивнул я. — За поворотом остановись, я выйду.

Я выскочил и двинул в сторону КПП.

— Здравствуйте. Я к Шалаевым.

— Заявки нет, — равнодушно ответил охранник. — Кто такой?

— Одноклассник.

— Документ нужен.

Паспорт у меня был с собой.

— Саня, позвони, — отвернулся он в глубь сторожки. — Сергей Краснов, одноклассник.

Разговор по телефону я не слышал, но через минуту из будки высунулась рука с моим паспортом.

— Проходи. Четвёртый дом с левой стороны.

— Знаю, — небрежно бросил я и прошёл через калитку.

В охраняемой зоне находилось двенадцать крутых вилл, построенных по типовому проекту. Такие хорошо бы смотрелись на берегу океана. Стекло, бетон, шум прибоя и звук падающих перезрелых кокосов. Впрочем, заборы, хоть и охрененно дорогие, портили вид и не давали как следует рассмотреть территорию. Мешали, так сказать, оперативным действиям.

Я дошёл до виллы, которую назвал охранник и остановился у калитки. Нажал на звонок и замок щёлкнул. Я толкнул дверь и переступил порог. Сердце колотилось, пытаясь пробить хилую телесную оболочку Серёжи Краснова и выскочить наружу.

Двор оказался неуютным — большим и пустынным. Всё, что здесь было — зелёный газон, дом и унылый забор. Я прошёл по дорожке, выложенной жёлтой тротуарной плиткой до бетонных ступеней, ведущих на террасу, поднялся и подошёл к входной двери. Она была приоткрыта.

Постучал. Ответа не последовало. Постучал ещё раз. Получил тот же результат. Тогда я тихонько толкнул дверь, вошёл в прихожую и громко крикнул:

— Здравствуйте!

— Проходи! — раздался издалека женский голос.

Был ли это голос Кати, я не понял, но сердце забилось просто с бешеной частотой. Я скинул кроссовки и пошёл по блестящему мраморному полу. Коридор с эстампами в золотых минималистичных рамах привёл в просторную гостиную. Здесь пол был тоже мраморным, у камина стоял роскошный кожаный диван, а в другой стороне — белый сияющий рояль и большой плоский телек. С высоченного потолка свисала замысловатая люстра из чёрных палок и золотистых шаров.

— Ты где там? — снова послышался голос.

— Здесь.

— Где здесь-то?

И тут я увидел её…

Она вошла нетвёрдой походкой. Длинные пепельные волосы спутались, шикарный шёлковый халат был распахнут, показывая мягкую хлопковую пижаму. На ногах были надеты нелепые шлёпки с непропорционально огромными меховыми помпонами.

И мне очень захотелось, чтобы это была не Катя. Женщина выглядела помятой и уставшей от жизни, с тёмными кругами под глазами и глубокой складкой на лбу. В руках она держала здоровенный бокал с вином и открытую бутылку.

— О! — удовлетворённо воскликнула она и кивнула. — Это кто тут у нас?

— Я Сергей, одноклассник Матвея.

— А сколько сейчас? — нетрезво удивилась она. — Он же в школе.

— А его на первом уроке не было, я думал он забил сегодня.

— Чё сделал? — вскинула она брови и громко засмеялась. — Забил?

— Ну да, а что такого? — пожал я плечами и отвернулся.

Видеть её было нестерпимо. Особенно в таком виде. Катя, юное создание, чистая душа, девочка-мечтательница, что, что с тобой случилось? Что ты пережила за последние тридцать лет?

Мрамор задрожал и заходил ходуном у меня под ногами, а по огромным панорамным окнам полились потоки, претворяющиеся дождём. Впрочем нет, по-прежнему светило солнце и пол демонстрировал непробиваемую твердь.

— Да, согласилась она. Ничего такого. Пошли за мной!

Пару дней назад она не разрешала говорить мне «пошли», потому что правильно было «пойдём», а теперь вот… Я вышел из комнаты вслед за ней и попал на кухню, сумасшедше дорогую и полную сияющей техники.

— Садись.

Она поставила на стол бокал и налила вина.

— Пей.

— А мне можно?

— Человеку, забившему на уроки, можно. Скажешь, Катя Шалаева разрешила.

— Ладно, — кивнул я, взял бокал и пригубил.

Садиться не стал, а остался стоять напротив неё.

— Знаешь, что такое фуагра?

— Циррозная печень гуся?

— Фу, зачем такие гадости? Вот, ешь. Закусывай. А то напьёшься, что я делать с тобой буду?

Она засмеялась и сделала несколько больших глотков. Я смотрел на неё и мне она не нравилась. Не нравилось то, во что она превратилась. Судя по лицу, по цвету кожи, по отёчности, упражнения с винчиком были регулярными, если не ежедневными.

И, тем не менее, это была моя Катя. Постаревшая на тридцать лет, не знаю через что прошедшая, но та же самая девчонка, которую я видел последний раз позавчера. Если бы можно было оказаться снова там, я бы всё изменил, но как попасть туда я не знал. Может, надо было, как в сказке, подойти и поцеловать её? И тогда она, как спящая красавица, проснулась бы и…

— Хороший у вас дом, — сказал я. — Красивый.

— Нравится? — ухмыльнулась она.

— Да.

— Мне тоже. Муж оставил, когда разошлись.

— Давно?

— Несколько лет назад.

Она вылила себе остатки вина и, открыв дверцу, бросила пустую бутылку в мусорный контейнер.

— А чего так? Вы же красивая.

— О! Комплименты? Спасибо. Видимо недостаточно красивая, а может, не достаточно самой красоты… Кто его знает. Ты мужик, ты мне и скажи, «чего так».

— Я бы от вас не ушёл, — пожал я плечами, и она захохотала, пьяно и вульгарно.

— Хороший мальчик, — заявила она, отсмеявшись.

— Да вы ещё и не старая.Пятьдесят два разве возраст?

— Ну, ладно, заканчивай цифрами жонглировать, а то разожжёшь в груди пожар, а потом в кусты, как в песне. А?

Она снова растянула губы в улыбке и достала из кармана телефон. Потыкала по экрану и вдруг из шерстяного бочонка на столе полилась музыка.

Что ж ты, фраер, сдал назад,

Не по масти я тебе —

Ты смотри в мои глаза,

Брось трепаться о судьбе….

Ведь с тобой, мой мусорок,

Я попутала рамсы,

Завязала узелок,

Как тугие две косы….

Катя громко подпевала, хотя раньше такие песни на дух не переносила.

— Открой, — велела она достав из шкафа новую бутылку. — А то скучный какой-то. Не поёшь не танцуешь.

— А может хватит?

— Это ты будешь решать что ли? — нахмурилась она. — Я женщина свободная, ясно тебе? Сама себе хозяйка. Наливай, сказала! Я ведь и без тебя откупорю, а тебе стыдно будет. Муженёк мой бывший взял молодую мокрощелку, и она его ублажает с утра до вечера, а мне старой боевой подруге подарил безбедную старость и двух детей. И винный погреб ещё со старых времён.

— Ну, уже кое-что, не такой уж плохой вариант, — бросил я.

— Отличный вариант, — пьяно согласилась она. — Стопроцентный. А ты кто вообще такой? Ты Мотин друг что ли?

— Я бы так не сказал, — покачал я головой.

— Ну, да, — согласилась она. — У Моти друзей нет. В принципе, это и к лучшему, как думаешь?

— Не соглашусь, — ответил я.

— Ну и дурак. Ты ещё маленький, не знаешь ничего. А друзья ведь предают. И так больно предают. И жёны предают. И мужья. Вот тебя предавали когда-нибудь? А меня предавали. Столько раз… столько раз…

— А ты? — спросил я и стиснул зубы.

Откуда-то из глубины вырвалась злость и заклубилась, понеслась по жилам.

— Что? — подняла она брови.

— Ты предавала?

— Я? — дёрнулась она и тут же сникла. — А как же… Предавала. Как последняя сука. Один только раз, но сразу по-крупному. Бац!

Она с размаху грохнула по столу бокалом, и он разлетелся на тысячу осколков.

— Наливай, сказала! Пока я тут исповедываться не начала! Я ведь с тех пор живу без сердца. А что человеку без сердца нужно? А?

Она засмеялась.

— Побольше выпивки, вот что!

— Ну, у тебя же дети, — пожал я плечами. — Какая может быть выпивка?

Она засмеялась ещё громче. Захохотала.

— Детям нужны только бабки. А остальное им похеру!

— А тебе? — спросил я и взял тонкое белое полотенце.

Я осмотрел её ладонь убрал осколки и аккуратно обвязал полотенцем руку. Злость никуда не делась, но она бурлила внутри, не вырываясь наружу.

— Мне? — пожала она плечами. — Тоже бабки. Меня ведь никто силком не тащил. Мне сказали, смотри, вот любовь, а вот счастье. Тут, где любовь, трудный путь, голая жопа, задержки зарплаты и другие испытания, но зато с милым в шалаше. А вот тут, где счастье, тут дом-полная чаша, модные тряпки и циррозная печень гуся с утра до вечера. И я выбрала счастье. Правда, не знала тогда, что счастья не бывает. Но любовь, говорят, тоже проходит. Правда этого я так и не узнала. Вот и всё. А знаешь, почему я бухаю?

— Потому что муж бросил?

— Дурак ты, — засмеялась она. — Это ж радость, наоборот. А бухаю я… нет, культурно выпиваю, потому что не могу раскаяться. Потому что я так и не пожалела о том выборе, который сделала. Ни-ра-зу…

— Понятно, — выдохнул я. — Вот и ответ. И, в общем-то, ответ не на один, а на множество вопросов.

— А ты философ, — подмигнула Катя. — Да? Только вот кавалер х**вый! У дамы не нóлито, а он разглагольствует.

— Ладно, Катя, пойду я. Всё, что мне нужно было понять, я понял.

— Да неужели? — с вызовом спросила она. — И что именно ты понял?

— А то, что всегда нужно двигаться только вперёд, в какой бы точке не оказался. Возвращаться в прошлое, похоже, плохая идея. Ты ничего не изменишь.

На самом деле, если бы я нашёл возможность рвануть назад, я бы изменил. Я бы точно изменил, но Кате об этом знать было не обязательно. Тем более, что на неё эти мои слова произвели совершенно неожиданное впечатление.

Она замерла, и глаза её широко открылись.

— Как-как? — прошептала она и по щекам её потекли слёзы, буквально брызнули из глаз. — Как ты сказал? А ну, повтори…

— Я сказал, что в последнее время очень хотел отмотать время и вернуться назад. Хотел исправить кое-что, но сейчас вот понял, что…

— Это чё здесь такое? — раздался вдруг резкий голос.

Я обернулся и увидел перекошенное от ярости лицо Мэта.

— Ма, ты почему плачешь? Что он сделал⁈ Ну ты и мразь! Больной урод! А ведь я тебя предупреждал! Конец тебе, Красивый!

Он пнул стул, преграждающий ему путь, и бросился на меня.