Глава 27. Явление боярыни
В дверь колотили.
Не иначе посохом, а может, и дубиною, отчего дверь оная прогибалася, но держалась. А что, хорошая дверь, дубовая, на петлях железных.
Резная.
Расписная.
С засовом толстым, с ручкою кованой в виде головы звериной.
– Отворяйте! – голосил неведомый мужик.
А как смолкал, становился слышен хор женских голосов.
– …ой, росла девонька, что березка при дороге…
– …извели сироту-сиротинушку, не пожалели живота…
– …кинули зверю лютому на растерзание… ой, жалость-то кака…
Мы с Люцианой Береславовной переглянулися.
– Это что? – одними губами спросила она.
– Это… бабка моя… в гости, наверное, заглянуть решила…
– …горе-горюшко… не видят ныне глазыньки… не ходют ноженьки…
Глазыньки мои видели очень даже неплохо. А ноженьки худо-бедно, но тело держали.
– …заморили…
– …рученьки не держат…
Чего они не держат?
Держат… вот пирога бы какого подержали…
– Отворяйте!
– Я ему сейчас отворю, – ласково-ласково произнесла Люциана Береславовна, а меж пальцев ее блеснул огонек.
А ведь магичка она не из последних.
Силы невеликой? Вона, нонешнею ноченькою силы много не понадобилося, чтоб Евстигнея известь. Чудом обошлося, не иначей…
– Прилягте, Зослава, – на редкость миролюбиво предложила Люциана Береславовна, – как лежали, так и прилягте…
Зачем?
– А мы с вашей… бабушкой побеседуем.
– …летять утки… летять утки… – затянул кто-то песню.
Ох, бабушка, что ж ты меня позоришь на всю-то Акадэмию?
– …и два гуся, – добавили баском.
Ага… с четвертушкою.
Я возлегла на кровать, а Люциана Береславовна меня одеяльцем укрыла.
С головою.
– Смирно лежите, – велела она и пальцами щелкнула, отчего в теле моем немота приключилась, и такая… ох, разумею Еську, ажно жаль его стало. Вот чую и рученьки свои, и ноженьки, и прочее все, чего есть, даже пятку свою свербючую.
Чуть, чую, но ни пальчиком шелохнуть не способная.
– Так оно верней будет…
– Отворяйте!
– А стояла на горе рябинушка-рябина… схоронила матка единственного сына…
Я ж вроде девка? Чего мне мужчинскую заупокойную петь?
– И кому тут отворить? – поинтересовалася Люциана Береславовна. И от голоса ейного стены померзли. У меня по спине и то мурашки побегли, хотя ж я привычная навроде.
– Боярыня, – мужик закашлялся, верно, страшно ему было, да продолжил: – Ефросинья Аникеевна к внучке своей с визитом…
– С визитом, значится…
– Ой, матушка… ой, ладушка, – хором заголосили девки.
– Цыц! – велела Люциана Береславовна.
И девки смолкли.
– А ты моими людьми не командуй! – Бабкин голос я сразу узнала и вздохнула.
Мысленно.
От же ж… видать, и вправду себя барынею вообразила… и вовсе дивно, как пустили ее в Акадэмию?
– За внучкою своею я пришла…
И вновь громыхнуло, будто кто посохом железным по колоколу медному ударил. От того громыхания ажно свербение в пятке поутихло.
Ненадолго.
Ох, не надо было о том вспоминать… а может, мне сие Божиня урок послала, за муху, которая по Еське ползала, а я ея не согнала.
Он терпел.
И я терплю.
Куда деваться-то?
– Неча ей тут у вас делать!
– Ой, матушка… осторожненько… туточки порожек, – зазвенели девки наперебой. – Рученьку дайте вашую… ноженьку ставьте от сюды… негоже вам не по коврам ступать.
Свербели уже две пятки.
И спина.
И злость такая поднималася, не то от свербения, не то от бабкиного скоморошества. Какая да растакая боярыня?
– Мне было сказано, что туточки она…
И вновь громыхнуло.
– Прекратите, – попросила Люциана Береславовна, – у меня от вашего грохота мигрень начинается.
– А ты не перечь царской теще!
Железом по меди… нет, не посох.
Таз.
Иль тарелка.
Помнится, в детские далекие годы добралася я до мамкиного черпаку, который тяжеленный да узорчатый, не для кажного дня, но сугубо для празднествов. А к нему – котел бронзовый, на ножках.
Ладно громыхало.
На всю хату… помнится, тятька мой ажно с сараю прибег, думал, беда какая случилася. Неужто ныне бабка того черпаку прибрала?
– Это кто здесь царская теща?
От и мне с того дюже любопытственно.
– Матушка нашая… хозяюшка… – ответствовал девичий хор. – Ой, локоточек… ой, туточки полочка, не ударьтеся…
– Пред тобою стоит…
Ух, ежель бы не немота телесная, поднялася б я и сказала б бабке всего, чего об ней думаю.
Царская теща?
– Интересно… – Люциана Береславовна не спешила гневаться.
Напротив, скользнуло в голосе ее нечто этакое…
– Извольте присесть… – предложила она. – Негоже царской теще на ногах стоять…
– И то верно, – бабка моя и не почуяла насмешки.
Тотчас прежний зычный голос велел:
– Несите стул! Матушка присесть желает!
– И подушечки, подушечки, – загомонили девки, что куры на мусорной куче. – Матушке под ноженьки, чтоб ноженьки отдыхнули… под рученьки…
Под задницу, ясно дело, тоже, а то ж задница пуще иных частей, бывало, устает. Я злилася, да с той злости толку, когда лежишь бревно бревном, ждешь, чего ж далей будет.
– Может, отошлете вашу свиту? – Люциана Береславовна тоже присела, это я услышала. – А то беседа, полагаю, у нас с вами приватная пойдет. Негоже дворне слушать, о чем два благородных человека разговаривают… а то, сами понимаете, сплетни пойдут… полетят просто.
– Уши отрежу.
Я, когда б могла, язык бы прикусила. Это с каких-то пор бабка моя подобною карою грозится? Ладно, в тещи себя царские записала, но чтоб с людьми и не по-людску обращаться…
Неужто вовсе за боярскими шубами розум потеряла?
Аль это от старости?
Давече нам Марьяна Ивановна сказывала, будто бы с годами люди умом слабнут, личность свою теряют. И выходит, бабка растеряла?
– И все-таки… бывает, что и подкупят… тем более столь важная персона… как теща царская… как ее без присмотру оставить?
– Вон пошли! – рявкнула бабка и ноженькой топнула. – Подслушивать вздумаете – запорю!
Ох, грозно у нее вышло, почти как у нашей боярыни, нехай приглядит Божиня за грешною ея душенькою.
– Итак, уважаемая… простите, мы не были представлены друг другу, – начала Люциана Береславовна. И бабка промолвила важно:
– Ефросинья я Аникеевна, ежель по батюшке…
– Уважаемая Ефросинья Аникеевна… из какого роду будете?
– Из Берендеевого…
– Слышала, слышала… могу ли я узнать о цели вашего визита?
– Так это… – оставшись одна, без сопровожатых, бабка растерялася. – За внучкой я… внучка моя… сиротинушка… одни мы осталися на всем белом свете… никогошеньки у нее нетути… и у меня… как две былиночки…
Ну да, уж меня-то былиночкою назвать тяжко, бабку тем паче, этакую былиночку не кажный молодец поднимет, не говоря про ветер.
Оно и верно.
Что за баба такая, которую ветром унесть может?
Бабка носом шморгнула и уже иным голосом молвила:
– Забрать я ее хочу из Акадэмии…
– Почему?
– Так это… на кой девке учеба?
– Но вы же, как понимаю, не были против, когда Зослава поступила?
Бабка запыхтела.
Водилася за ней этакая привычка, когда не знала она, чего ответствовать, а согласия на душе не было, то хмурилася, надувалася, что жаба перед быком, и пыхала гневливо.
– Тогда все иначей было, – произнесла бабка важно. – А ныне она – царская невеста…
– Так уж сразу и царская?
– Царевич к нам сватался… третьего дня…
– Который?
– Всамделишний!
От оно как!
Царевич, значится.
Всамделишний.
Сватался. Третьего дня. А я чегой-то и не упомню этакого.
– Надо же, какая удивительная новость, – произнесла Люциана Береславовна, – и вы, конечно, согласились?
– Кто ж царевичу откажет!
Я. И царевичу, и царю, коль нужда выйдет… ох, любезнейшая моя Ефросинья Аникеевна, пущай только заклятье с меня спадет, тогда-то и скажу я всего, чего на душеньке накипело.
И про замашки твое боярские.
И про холопов с холопками…
И про сватовство этое, об котором я в первый раз слышу.
– Верно… верно… и значит, царевич потребовал, чтобы вы Зославу забрали?
– Так… – бабка ненадолго смешалася. – Верно, он молвил… где это видано, чтоб царица будущая в Акадэмиях каких-то ошивалася? Чтоб по полю скакала в мужских портах… чего потом люди говорить будут, а?
– Действительно… аргумент…
– А еще ежель уморит кто?
– Кто? – скрипнуло креслице.
– Недруги. Завистники. Небось каждой девке в царицы охота! А Зославушка у меня тихая, незлобливая… Потравят, после что?
– Что?
– Ничего. Не бывать мне царскою тещей, – сказала бабка, вовсе меня дара речи лишив. Значится, вот об чем она печалится.
Что царскою тещей не побудет.
– Да, понимаю… а вам очень хочется?
– Так… когда ж еще…
– Знаете, Ефросинья Аникеевна… – и такой у Люцианы Береславовны голос ласковый сделался, что у меня по спине мурашки побегли. А ну как даст она сейчас бабке огненным шаром по голове, аль еще какую волшбу учинит, спесь лишнюю сбивая.
У бабки ж сердце слабое.
Нет, я б и сама, конечне… но по-свойски, без чароплетства…
– …мне весьма любопытно было бы послушать… от близкого человека… я, безусловно, понимаю, что вас обязали хранить все в тайне… позволите угостить вас чаем? Травяной, я сама составляла. Слышала, что вы в травах большой специалист. Это по внучке вашей заметно…
– Она у меня разумница…
– Но молода… к сожалению, нынешняя молодежь несколько… как бы это выразиться, легкомысленна… полагают, будто бы сами способны со своей жизнью сладить.
Что за речи такие предивные?
А пятка вновь засвербела. И глаз левый задергался, меленько так, часто. Неприятственно – страх.
– …то из дому бегут… ищут чего-то… то любовь приключается с неподходящей личностью… пробуйте чай.
– Малиновый лист?
– Ежевичный… и еще немного цвета морошки…
– Вишневые веточки?
– Куда без них.
– Чабрец и душица… я одно кладу, чтоб аромат не перебивали.
– Несомненно, попробую в следующий раз. Спасибо за совет… – Люциана Береславовна говорила так, будто бы и вправду нуждалася в советах бабкиных. И теперь было в голосе ее нечто этакое… не боярское. Небось так приказчик в лавку зазывает… разве что не кланяется.
С чего б?
Неужто про тещу поверила?
– Приятно встретить понимающего человека, – меж тем молвила бабка снисходительно. – Оно и вправду беда. Взопрется в голову девке, что влюбленная, и все… застить очи этая любовь, ни об чем слыхать не желают.
– Не понимают, что одной любовью сыт не будешь, – поддержала ее Люциана Береславовна.
– А то! Была у нас одна такая… супротив батькового слова пошла. Замуж выскочила за голодранца, а после плакалася, что в хате – шаром покати…
– Ужас какой!
– И этая… я пишу ей, пишу… нет, втемяшилося в голову, что любит… и кого? Пусть бы хорошего человека выбрала, уж тогда б я ей ни словечка не сказала. Благословила б, как оно есть… к ней же солидные люди сваталися, а она… выбрала голодранца. Ни кола, ни двора… ни совести.
Это она про Арея?
Да у нее самой совести…
– А еще и тать. Весь город только о том и шепчется, что он пятерых зарезал, когда от хозяйки сбегал. Она сама не иначе милостью Божининой спаслася… а еще и подворье спалил.
– Кошмар.
– Вот! Ксения Микитична уж до чего женщина учтивая… сама ко мне явилася… мы с нею чаи пивали, на брусничном листе и с клюквою сушеной. Оно кисленько выходит, но если с медком, только липовым, чтоб духмяный. Иного-то качества негоден будет, перебьет аромату…
– Учту…
А у меня и правый глаз заморгал, то ли от злости, то ли от беспокойствия.
Помню я Ксению Микитичну с ласковыми речами ейными, уж она-то отыскала слово верное, чтоб Арея очернить… и ладно бы, если б только его.
Ох, нельзя было бабку в столицу волочь.
Что теперь?
В Барсуках ей делать нечего, да и не выдержат родные Барсуки цельной тещи царской.
– И уж она-то так плакалась… просто-таки сердце рвалося… хорошая женщина… одна осталася, горемычная, с хозяйствием, с сыном малолетним на руках. И с этим, прости Божиня… и ведь по-доброму… в дом взяла, хоть бы и обижена на мужа была. Но решила, что дитятко не виновное… только змею на груди пригрела.
Это кто там еще змеею был?
А Люциана Береславовна лишь вздыхает сочувственно.
– В доме от него никому спасу не было. А как на конюшню спровадила, чтоб поуспокоился да место свое понял, так он со злобы, не иначей, всех коней потравил…
– Невероятно…
И туточки я с Люцианой Береславовной всецело согласилася: быть того не может.
– Она ж потом в ноженьки царице кланялась… справедливости испрошала, чтоб защитила она ее и сыночка малолетнего…
…оный малолетний по полигону давече козой скакал… иль козлом правильнее будет сказать?
– …но не выдали… пригрели в Акадэмии… и что вышло? Задурил девке голову. А ей много ли надобно?
– Немного… так, значит, Ксения Микитична вас с царевичем познакомила?
– Она ему сродственницею доводится, – сказала бабка шепотом. – Только сие тайна…
– Понимаю, но у нас с вами беседа приватная. И какие могут быть тайны между двумя знающими людьми. Все ж Ксения пусть и родовита, но не особо умна… не чета вам… вы бы точно не допустили подобного в своем хозяйстве. И как вам царевич показался?
– Царевич?
– Вы ж беседовали с ним. Прекрасно осознаю вашу любовь к внучке, вы принуждать ее не станете, но будучи человеком умным, проницательным, сумеете убедить упрямицу… а убеждать стоит, если новый жених лучше прежнего. Красив ли?
– Ой, красив…
– Я и думаю, все ж таки царевич… каков он?
– Царевич, – повторила бабка.
– Верно, что царевич… лицо, наверно, гладкое и белое… волос темен, кучеряв… я-то сама не видела, но слышала, будто бы мелким бесом вьется. А густой – иные гребни ломятся, такой густой… ресницы темные. Глаза синие… да, все прямо так, как я себе представляла… нет, будь Зослава и вправду разумною, в вас… – вновь польстила Люциана Береславовна, а я глаза-то открыла и вправду лежу что покойница.
Еще и схоронят ненароком.
– …она б первым делом про звание подумала. Про богатство, про то, как жить станет в тереме царском…
А ведь неспроста Люциана Береславовна этакую песню завела.
И с бабкою чаевничает, сидит, что подруженька лучшая, беседы задушевные ведет.
– …небось славное дело, когда под рукою сотня холопов, и каждый услужить желает… от ваши-то, сразу видать, крепко дело свое знают… у редкой хозяйки такая дворня послушная. С домом досталися?
– Ох, что с домом… там три человека, да и те калечные, кинули, кого не жаль. Остальных-то сама искала. Вона, Ксения Микитична поспособствовала. У ней-то ныне с хозяйством не ладится. Тяжко бабе одной, без мужика… продала задешево… девки-то ладные. Одна волосья чесать обучена. Другая опосля баньки кости так разомнет, что трещат, будто сахарные. Самое милое дело… а еще одна есть, говорливая, зараза, но зело умелая до малевания. Лицо набелит, бровь сурьмой подведет… красиво получается, от как я!
– Удивительно хорошо… – голос Люцианы Береславовны отчего-то дрогнул.
– Вот… а мужичок тот, пускай и неказист, зато поет – душа прям разворачивается. А потом сворачивается. Его она мне вовсе подарила. Как сродственнице. Будущей.
– Теще царской.
– Именно.
– Теперь, наверное, многие станут вашей дружбы искать…
– А то… как прознают, мыслю, прохода не станет.
– Так если Зослава еще согласится… она-то упертая…
– Розгою…
– Аргумент, – согласилась Люциана Береславовна. – Порой меня так и тянет воспользоваться… но вы уверены, что послушает? Все ж таки воли ныне много… не захочет по собственной воле Акадэмию покинуть, то и власти над нею у вас не будет… потому вы сразу уж розгою не грозитесь… расскажите ей про царевича, до чего хорош он… любая девка небось вне себя от радости была б, посватайся к ней такой красавец… чтобы волос светлый, прямой… глаз зеленый…
…она ж иное говорила!
Но лежу.
Глазами моргаю. Мизинчиком скребу простынь. А бабка, стало быть, агакает, мол, именно таков и есть царевич, и волос светлый, и прямой, и глаз зеленый… один, выходит, зеленый, а другой – синий.
Волосы тож прядками, как у зверя-зебры.
Иначе как сие возможно?
– Или все ж рыжий?
– Не помню, – раздраженно ответила бабка. – Где моя девка? Пусть зовут немедля!
– А чай?
– Некогда мне тут чаи распивать! Девку возвертайте… а то… а то… стану тещею царскою, всех запорю!
– Какое у вас ожерелье красивое… тоже подарок?
– Не трогай!
Бабка взвизгнула.
И подскочила.
И грохнуло что-то… а после стало тихо. Только простыня с меня сползла.
– Живая? – осведомилась Люциана Береславовна и сама себе ответила: – Живая. Что вам сделается? Надо же… уже и плетение истончилась. И вправду, магия на вас плохо действует, что ж, надеюсь, бабка у тебя обычный человек.
И пальчиками щелкнула.
– Сейчас будет неприятно. Если хочешь – кричи…
Я рот раззявила, сказать, что не промолвлю ни словечка, но ноги скрутило. И руки.
И спину.
Задницу – паче всего… ох ты ж матушка моя… как вынести этакую муку. Еська как-то да вынес… не пикнул даже… и я вынесу… отойдет…
– Попробуйте сесть. Мышцы стоит размять… и да, пожалуй, массаж вам не помешал бы… – Люциана Береславовна и не подумала руки подать. Присевши, она собирала осколки блюда. – А ведь еще от матушки досталось…
– Мне жаль… – Горло драло.
– Ничего… в приданом осталось… не те воспоминания, которые стоит беречь. Будьте любезны, как отойдете, положите на кровать вашу… родственницу.
Бабка сидела.
На резном махоньком стульчике с перильцами, подушками обложенная, наряженная, что… у меня прям дух выбило. Нет, я ведала, что в последнее время ей зело по душе пришлося наряды примерять, но чтоб ось так…
Платье парчовое, густенько каменьями расшитое. Не платье – броня прямо-таки. Рукав узкий, как рученька влезет, да порезанный. Из разрезов выглядывает нижняя рубаха, из шелку травянисто-зеленого, тоже шитого, но хоть без каменьев.
На плечах – шубка возлежит, с рукавами отрезными, атласом подбитая…
На шее – бусы в дюжину рядов.
В ушах – заушницы гроздями, как держатся…
На голове – шапочка меховая, перьями утыканая.
Да и сама-то хороша. Лицо – набеленное, щеки – нарумянены. Брови густенько намалеваны, над переносицею сходятся, что крыла ласточкины. И губы красны, что у девки гулящей… стыд и срам!
– Мне… жаль…
Бабка застыла с приоткрытым ртом.
Некрасивая.
Немолодая, но не в том дело, а в выражении лица – будто и презрительное, и недовольное, и брюзгливое. Не моя это Ефросинья Аникеевна, не та, которую знаю.
Куда подевалася?
Но бабку я подняла, всперла на плечо и на кровать переклала.
Ноженьки сдвинула.
Рученьки на грудях сцепила.
– Это уже лишнее будет, – сказала Люциана Береславовна и осколки талерки на столик положила. – А теперь, Зослава, слушайте внимательно. Полагаю, вы заметили, что ваша родственница несколько… неадекватна.
– Переменилася, – буркнула я.
И стянула с бабкиной головы шапку с перьями.
– Не спешите. – Люциана Береславовна пальцами шевелила, будто нитки перебирала. – Полагаю, дело не совсем в ней… вернее, совсем не в ней… возьмите-ка коробку… нет, сначала причешитесь. Не хватало, чтобы волос на чертеж упал. Поверьте, от одного волоса порой многие беды приключиться способны…