Глава 31. О борьбе добра со злом и прочих важных событиях
Страшно ли мне было?
Страшно.
Страшней, нежель на поле… там-то… там-то как-то иначей все… снег, люди… тварь подгорная, дикая… и разумение, что, может статься, оная тварь – все, что в жизни моей осталося. Но там я не то чтоб готовая была – небось ко встрече со смертию сготовиться вряд ли возможно, – однако же ж иного и не ждала. А туточки…
Акадэмия.
Место безопасное.
Тихое.
И покои Люцианы Береславовны, которые тож зачарованы, иначей влезли б проклятые девки, и думать нечего. А они, в комнату ввалившися, замерли, закрутили головами.
С лиц же…
Не стало лиц.
Оно ж как с бабкою, вроде как некто иной, нечеловечьего роду, обличье человеческое примерил. Да село оно криво, будто платье краденое. Вот и у одной девки рот раззявлен, губы вывернуты. У другой – глаза косят. У третьей вовсе нос набок повернуло… руки повисли.
Что за диво такое?
И бабка моя ходит, приплясывает.
– Выглянь, Зосенька… выйди, ясочка моя… – Голос у нее низкий, гудящий, и душа моя на него отзывается. Так и манит переступить черту. А что, щит удержу, Люциану Береславовну, которая так и лежала беспамятная, сберегу… а там… там, глядишь, и тварюку поймаю.
Схвачу.
Силов-то у меня есть, и немало. Она и вырываться не станет.
Нет, дурные то мысли, не мои, оттого и гнала их прочь.
– Ах, Зосенька… неблагодарная девка! – Бабка погрозила мне пальцем, а из глаз ее вновь выглянуло нечто древнее и злое. – Не жалеешь старушку?
– Уходи, – велела я твари.
Она лишь засмеялася.
– А зачем мне уходить? Мне и тут хорошо. Сама она меня в душу впустила, сама пригрела. Растила, пестовала… подкармливала.
– Чем же ж?
Мыслю, что не пирогами с капустою. А от пирогов я б не отказалася, урчит в животе, да и ноженьки слабеют… ох как не удержу щита? Надолго ль меня хватит? Не ведаю, но сколько сумею, столько и простою. Там же, глядишь, Божиня не попустит, чтоб тварюка невинных людев пожрала.
– А завистью своей… жадностью, – охотно ответила тварюка. – Все-то у ней было, а ей мало показалось… люди слабы, Зославушка.
Она больше не притворялась моей бабкою, и распрямилась у той спина. Плечи развернулись. Шея морщинистая будто бы длинней стала.
– Вечно им мало… у соседа и корова жирней, и трава зеленей? Так говорят?
– Не знаю.
Бабка моя… она ж не о себе думала…
– Ой ли. – Тварюка улыбалася бабкиною щербатой улыбкой, и черный левый клык – давно говорила, что надобно бабке к хорошему целителю сходить, пусть бы залечил – гляделся провалом. – О тебе ль? Нет, Зославушка… сидела она в деревне и первою была. Уважаемым человеком. Все-то ее знали. Все-то ей кланялись. Бегали за советом… а тут что?
Я пожала плечами.
Не след с тварюкой говорить, но… время. Кто-нибудь да придет… кто-нибудь да отзовется… кто-нибудь заметит неладное… и значит, кажное мгновеньице дорого. Так что пущай себе брешет.
Я послухаю.
Чай, уши не отвалятся.
– Кто она? Никто… холопка, которой царских милостей перепало. И вышло, что ни нашим, ни вашим. Не приняли ее боярыни. В гости не зовут, смеются… она ж не глупая у тебя, понимала, что никогда-то средь бояр своей не станет. А хотелось… если б ты знала, Зославушка, чего и как ей хотелось.
Она причмокнула губами.
– Сладкая… давно уж такого не пробовал… ах, хороша… бедность люди переносят лучше, чем богатство. Особенно внезапное… глянь на этих вот… – он махнул рукой на девок, которые выли, но тихо, неуверенно. И держалися двери. – Холопки. О воле мечтали. И в ее возможностях было им волю дать. Отпустить… и что?
Я молчала.
Чего ответить? Что не всякая воля до времени? Да и… мало я в таких делах разумею, знаю, что не стала б бабка им обиды чинить.
Прежде не стала б.
– Поначалу-то была добра, но этой доброты хватило ненадолго. – Тварюка показала мне плеточку кожаную, махонькую, узорчатого плетения. Аккурат для женское руки сделанную. – Не я ее поднял, она сама, осерчавши за порченное платье… и да, та девка виновата была… и твоей бабке поначалу совестно сделалось… но совесть – это ненадолго. К власти быстро привыкаешь. И мало ее становится. Очень мало… думаешь, легко было б ее заморочить, когда б она власти не желала?
Почему никто не идет?
– И чем больше власти, тем лучше… только кто ж ей дал бы? Ей – нет, а вот тебе… стала бы невестою царевича, после и женой… и бабка при тебе. Тебя-то она глуповатою считает. Тетехой, не способною своего счастия увидеть, даже когда оно на голову свалится… главное, чтоб человек был хороший, – передразнила тварь бабку. – Когда-то она так думала, но давно… очень давно… а ныне-то все переменилось… ей в боярские ряды охота попасть было, и не просто равною стать, но чтоб спины перед ней гнули, шапки ломали… бояре перед холопкою. Такая вот сладкая мечта.
А если… если никто не придет? Нет, не стоит думать о таком. Буду держать щит, раз уж судьба моя такая, да с тварью беседовать, насколько хватит.
– Я не боюсь твоих магиков, Зослава, – она облизнулась. – Что они мне сделают?
– Изгонят.
– Ты и вправду в это веришь? – Она оказалась близко, и пахнуло на меня смрадом могильным. – Веришь… Клуша… другой бы уже давно огневиком кинул. Или и этого заклятия не осилила?
Осилила.
И кинуть могу. Но не в бабку ж! Тварюка, конечно, многое тут наговорила, да только Ефросинья Аникеевна – моя бабка. Родная. По крови. По жизни. По духу.
Родней некуда.
И коль с нею несчастие приключилося, то есть тут и моя вина… обиделася я, видишь ли. Отвернулася. От и не увидела, как из бабки нелюдь полезла.
Ничего.
Прогонют.
И бабку мне возвернут.
– Ничего они мне не сделают, – сказала тварюка, в щит мой пальчиком ткнувши. – Прогонят? Уйду… быть может… только, Зославушка, подумай. Я и так уйти могу. Договоримся с тобой… обещание дашь, и я мигом…
– Нет.
От нечего нечисти обещания раздавать.
– Зря упрямишься, Зославушка. – Она водила мизинчиком по щиту, на прочность пробуя. И тот стоял, слава Божине… моею силой ли, молитвой.
Благостью вышней.
Но стоял.
– Видишь ли, изгнать меня можно, но сделать так, чтобы я при том не навредил сосуду… посмотри на них, – она повернулась к девкам, что застыли, будто и неживые. – Ты. Пшел.
И рученькою взмахнул.
Крайняя девка дернулася, крутанулася и упала мехом. Две другие захихикали премерзенько. А я… чтоб не закричать, рукою рот зажала. Лежит девка.
Рот раззявлен, глаза пустые, стеклянные… но дышит, я вижу… а из уха кровянка сочится.
– Скоро отойдет… мозг ей повредил. Целители не помогут. Ты тоже уходи… – тварь ткнула пальцем в среднюю, и та заверещала дико, тонко. От этого звука Люциана Береславовна дернулася и глаза открыла.
Девка ж каталась по полу, впившися пальцами в лицо.
А как замерла…
– Сердце не выдержало, – произнесла тварюка.
– Хватит!
– Почему ж? Все равно изгонять станут. Будем считать, я облегчил им работу. Уходи…
Я боялась, что третья девка тоже кричать станет, но она на стеночку оперлася и по стеночке той сползла.
– Позвоночник… эта еще поживет, если целителей кликнуть, но ходить сама не сможет. Уж извини, духи не любят, когда их изгоняют.
Ручка Люцианы Береславовны вцепилась в мое плечо, будто боялась она, что хватит у меня дурости шагнуть по-за щит. Может, будь я одна, и хватило б… но помру, то и она не выдюжит.
Разорвут.
– Да и кому понравится, когда тебя из обжитого дому гонят? Потому, Зослава, подумай хорошенько. Изгнать меня изгонят, но что я перед тем с твоею бабкой сделаю?
Тварь замерла, положив на щит ладонь раскрытую.
Мол, вот толкнет хорошенько, и щит рухнет.
– Не веришь? Правильно, всякому верить – веры не хватит. Спроси у своей подруженьки… она-то всякого повидала… верно, Люцианушка?
Я оглянулась.
Люциана Береславовна стояла, к стеночке привалившись, белым бела. И было в ее лице что-то этакое, жуткое. Сама на нелюдь ныне похожая стала.
– Т-ты…
– От и свиделися! – Бабка моя руки раскрыла и поклонилася. – Я ж говорил, что свет нынешний тесен, а тот еще тесней… скажи, Люцианушка, что я с этим телом сделаю, коль охота будет? Сумею навредить?
Я глядела.
А она… она кивнула. И лицо руками закрыла.
– Ты, никак, не радая…
– Уходи, – взмолилась Люциана Береславовна. – Уходи, пожалуйста…
– Уйду. Я ж всегда ухожу. Мир ваш, конечно, интересен, да только подобным мне в нем неуютно… а ты объясни девочке, кто я. Видишь, мается.
Люциана Береславовна сглотнула только. Но не послушать тварь не посмела.
– Дух это… проклятый… когда-то был человеком. Магом. Сильным.
– Некромантом, – уточнила тварь.
– Очень сильным, – она будто и не услышала. – Настолько, что сумел после смерти в мире этом задержаться…
– Искал, понимаешь ли, элексир, способный излечить от всех болезней… в ирии меня точно не ждали…
– …он многих убил…
– Какая наука без сопутствующих жертв? Это мелочи… зато получись у меня, скольких я бы спас? Сотни людей. Тысячи!
– …и поэтому сам боялся смерти.
– Не боялся, Люцианушка. Просто… смерть – это очень нефункционально. И обидно. Понимаешь, когда ты стоишь на пороге величайшего открытия, а у тебя сердце прихватывает. Не успел немного. К чести моей, могу сказать, тогда я искренне полагал, что панацеум – возможен…
Бабкины черты поплыли.
На миг.
Проглянуло из них чужое лицо. Злое? Нет. Усталое? Не знаю. Чужое и все.
– Вот и пришлось сменить тело, а там еще одно, и еще… оно, конечно, не совсем та жизнь, к которой я привык. Многое видится иначе. Ваши заботы, хлопоты, проблемы надуманные. Вы не понимаете истинной ценности своего существования. Это забавно…
Глаза у него иные.
Будто в меня смотрит. Вовнутрь. И щит оному взгляду не помеха. Смотрит и перебирает, копается, мол, чего в тебе, Зославушка, хорошего есть?
– Его удалось изгнать… запечатать… на время…
– Пока одна глупенькая магичка печать не сломала. Да, Люцианушка?
– Ты… меня… обманул!
– В чем же? Разве не исполнил я в точности, что обещал?
– Ты… Нет. С ним нельзя разговаривать. Его нельзя слушать. Зослава, что бы он ни сказал… он солжет…
– Разве? – Тварь наклонилась. – Солгу? И в чем же? Ты хотела жить… ты так хотела жить… и ты жива. Это ли не чудо? Твоя племянница… ты молила и за нее… она ведь тоже жива? А что до прочего, то… я исполнил, что ты просила. А чего не просила – извини…
И вновь захихикала.
Люциана Береславовна прикусила пальцы, до того ей хотелось ответить. А я молчала… еще одна тайна? Чужая. Темная, что зимняя ночь. Не хочу.
– Ты просила, чтоб виновный скончался в муках? Разве я виноват, что ты не того виновным сочла? Если разобраться, твоя сестрица была очень честолюбива. Возжелала занять престол? Для того и о чести забыла, и о совести, а как не вышло, стала плакаться, что ее снасильничали. Клевета… за то и была наказана. А ты, Зославушка… у тебя появится шанс спасти старушку… она славная… а что оступилась, так с людьми сие случается частенько. Неужто не жаль тебе родную бабушку?
Теперь голос его сделался звонким, девичьим.
А из бабкиного глаза выкатилась слеза. Красная.
– Я дам тебе шанс… меня призвали… подчинили… не люблю принуждения… тем более, когда тот, кто подчиняет, полагает, будто он – самый умный. Частая ошибка, Зослава. Не повторяй ее.
Я себя особливо умною никогда-то не считала.
И ныне лишь кивнула.
Отступила.
Что оно попросит?
Душу? Жизнь? Жизнь я за бабку отдам, да…
– Мне твоя жизнь без надобности, – сказала тварюка, разом про Люциану Береславовну забывши. – Душа тем паче, а те, кто меня призвал… им всего-то и надобно, что слово твое. Ты, Зослава, внучка Берендеева…
– Не слушай!
– …пойдешь к венцу с человеком, который покажет тебе вторую половину… – Из широкого бабкиного рукава появилась монета. Тварь положила ее на пол. – Пойдешь немедля. И станешь женой. И будешь ею до самой смерти…
– Чьей? – поинтересовалась Люциана Береславовна.
А бабка моя лишь руками развела: мол, того не ведаю.
– Видишь, Зослава… ничего особенного… всего-то замуж выйти… – тварь подмигнула. – И взамен получишь свою бабку целой и живой. Конечно, про здоровье врать не стану. Какое здоровье в ее-то годы? Но с другой стороны, тут у вас целителей тьма, подлатают…
Я сглотнула.
От же ж… угораздило эк! Ехала в столицы за женихами. Сполнилося желание. Женихов у меня – хоть ты нумера на шеи вешай, чтоб не запутаться. И сказать кому – смех и грех… грех… одному слово дал, другому – надежду. А под венец с третьим пойду.
И разумею, об чем тварюка думает, ухмыляяся.
От жены до вдовы недалече И мнится, коль сама не сумею от нелюбого сбегчи, найдутся помогатые. Кирей вон, шею свернет и горевать не станет. Только… разве ж по совести сие?
Или, коль дело такое, то и простит Божиня?
Вымученное слово.
Клятва нежити.
– Ну что, Зославушка? – Тварюка стояла, улыбкою оскалившись. И из уголка рта кровь ползла. Из уха тож. И глядеть на сие было и страшно, и противно – Согласна ли ты? Если согласна, скажи. Ты, не чета мне, девушка чистая, светлая… слово данного не нарушишь. Думай, да не задумывайся… Люцианушка наша, уж до чего самоуверенна, а тут все ж помощь кликнула… вона, бегут… а как прибегут, то и поздно станет. Огневиками кидаться станут. Мебель попортят… не жалко мебели, Люцианушка?
– Для тебя мне ничего не жалко, – просипела Люциана Береславовна.
– Вот… видишь, какая щедрость. И старушку не пожалеют. Конечно, похоронят после честь по чести. Тебе объяснят, что иного выхода и не было, что надобно так. А не согласная будешь, воспоминания подправят. Дело это муторное, но возможное при умении. Думай Зослава.
Думаю.
Чего думать… бабка, может, и не выдюжит… уйдет тварь, а она помрет… и что тогда? Остануся я без бабки и словом связанная. Глупость сие будет, да…
…мерзкие мысли.
…трусливые.
– …топ-топ… шаги на лестнице. Они все ближе и ближе…
…а если согласиться? Я ж… я ж просто к венцу пойти обещаюся… у нас вон Калтычиха пять раз к венцу ходила, и всякий – будто в первый. Ничего, живая. Пятого муженька дохаживает.
– …и тебе не страшно, Люцианушка? Я ж молчать не стану. О молчании уговора не было. Вот узнает твой дружок сердечный о том, что ты собственными руками сестрицу умучила, меня выпустила… неужто простит? Или на суд пошлет? Как думаешь?
– Зослава, не соглашайтесь!
…отказать.
…и до конца своих дней думать, что могла б бабку спасти, а не спасла? Что цена-то была невелика, что… стерпится-слюбится… небось всяких мужей девки терпели.
…Арей…
…поймет… должен понять… а нет, то и…
– Нет, мне и вправду интересно. – Тварюка крутанула головой, да так, что бабкина шея затрещала. – Как он поступит? По закону? А потом что? Он-то у тебя совестливый. Не простит же. Опять на границу попросится. Там и голову сложит… даже если время будет мирное. Сама знаешь, кто ищет, тот найдет…
– Зослава…
– Тук-тук… стучатся в дверь.
И вправду загрохотало. И дверь оная едва ль не выгнулася, но устояла.
– Хороша у тебя защита. Сама не пригласила б, я б и не вошел… и в Акадэмию… знаешь, мне и вправду не нравится, когда кто-то пытается волю свою навязать. Я и при жизни-то отличался любовью к свободе, после смерти же и вовсе… но ничего, мы еще поквитаемся, верно? Ты же знаешь, как это важно, правильно сформулировать желание…
Тварюка мне подмигнула.
– Так что, Зослава?
– Я…
– Нет…
– Я согласна. Я… выйду замуж за того…
– …человека…
– …человека, – повторила я. – Который покажет мне вторую половину монетки. И буду его женой до самой смерти.
– Чудесненько! – тварюка радостно всплеснула руками. – Видишь, как все просто. И стоило упрямиться? Вон, трое девок померли, уговаривая… а ведь такие молодые, им бы жить и жить…
Он головой покачал укоризненно, будто я виновная была, что он девок убил.
– Но мне пора. Не забудь, Зослава…
Дверь шипела.
И скрипела.
И почти поддалась уже.
Бабка моя крутанулась на каблучке, а после со вздохом, со стоном протяжным наземь осела грудой тряпья цветного. Тут-то я к ней и кинулася.
Живая!
Божиня милосердная… живая…
– Зослава…
Дверь вот-вот хрустнет, и… я подняла половину монетки и к Люциане Береславовне повернулась:
– Вы молчите… и я не скажу.
Побледневшая, она кивнула. Только руку к носу поднесла, вытерла кровь кое-как. Улыбнулась неловко:
– Простите. Я и вправду… несколько самоуверенна.
От тут-то дверь и не выдюжила…