Глава 82. Навь отметила

Бросив поводья на снег, Зима молча двинулся вперёд. Тяжёлый взгляд, полоснув по лицам толпящихся у дверей, на мгновение задержался на Богде. Тот стоял у бревенчатой стены, вжав голову в плечи. Встретившись глазами со старшим братом, побледнел так, что даже веснушки на носу проступили. Ноги сделались будто чужие, в горле пересохло. В голове билась единственная мысль: зря он послушал жену…

Несколько соседей, что успели зайти во двор, расступились перед хозяином. Те, кто толпился за калиткой, вытягивали шеи, силясь разглядеть происходящее.

Добравшись до крыльца, Зима резко сгрёб рыжебородого за шиворот и одним движением отшвырнул от жены. Отлетев на пару-тройку шагов, тот едва устоял на ногах.

Обрадованная появлением мужа, Мирослава, освободившись от хватки, прижала к себе Кроха и отступила в избу. Зима встал перед ними лицом к незваным гостям — широкоплечий, надёжный, неподвижный, как каменная стена.

Рыжебородый, на своей шкуре почувствовав мощь светловолосого незнакомца, в драку влезать не спешил. Но приятель его — тот, что со шрамом, — оказался не робкого десятка и выхватил короткий меч с зазубренным лезвием. Стёртая до блеска рукоять говорила сама за себя: этот клинок побывал во многих передрягах и уносил жизни не единожды.

— Посторонись, мужик, — процедил он. — Девка эта — беглая холопка. У нас приказ доставить её к господарю. Не лезь, не то хуже будет.

— Слушайте сюда, — голос Зимы прозвучал глухо, но твёрдо, разносясь по всему двору. Сунув руку за пазуху, он достал сложенный вдвое берестяной лист. Тот самый, что выправил утром в гродской избе у тиунова писаря, оставив в заклад княжескую гривну. — Вот запись подтверждает, что жена моя, Мирослава, — вольного роду, не холопка и никогда ею не была. Скреплено тиуновой печатью при свидетелях. А то, что брат её, — он метнул короткий взгляд на съёжившегося рыжебородого парня, — тайком продал вольную девку торговцам людьми, не её вина. То татьба. И отвечать за неё — ему.

Он поднял грамоту выше, чтобы видели все. Ждан, испугано захлопав глазами, попятился.

— Кто грамотный — подойди, прочти. Кто нет — на слово поверь. А теперича… — Зима медленно перевёл взгляд на людей посадника. — Убирайтесь с моего двора.

— Не нужна нам твоя грамота, невесть откуда взявшаяся, — оправившись от недолгого замешательства, рыжебородый тоже потянулся к мечу. — У нас приказ — привезти холопку. Али ты против посадника вздумал идти, смерд? За укрывательство беглой знаешь что бывает? Посторонись, а то убьём и тебя, и девку со щенком.

Он не договорил. Зима сделал шаг вперёд. Что-то в его лице заставило обоих служилых резко отшатнуться. Это был не гнев, а что-то более мрачное. Дремавшее где-то в глубине его души и пробуждавшееся лишь в мгновения смертельной опасности.

Зрачки расширились, залив радужку чернотой. Дыхание сделалось ровным и глубоким, как у зверя перед прыжком…

По толпе прокатился испуганный шёпот. Некоторые заохали и попятились. Богдя со Жданом переглянулись и бросились к калитке. Молодая баба, стоявшая ближе всех, вскрикнула:

— Глядите! Глаза-то, глаза! Навья метка пробудилась!

Крик её подхватили. Люди загудели, заволновались. Только что глазевшие на чужую беду, они вдруг вспомнили, что имеют дело с тем, кого когда-то сторонилась вся околица. О ком шептались, что сама Навь отметила его в бою.

— Тятя… — прошептал Крох, испуганно вжимаясь в подол Мирославы.

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она уже видела мужа таким — в ту страшную ночь, когда его накрыл приступ. Но, кажется, сейчас всё немного иначе. Та ярость была слепой, безумной. А эта… будто пропитана ледяным спокойствием человека, готового переступить невидимую черту.

— Зима, не надо, — тихо позвала она, протягивая руку. — Прошу тебя.

Он не услышал. Или услышал, но уже не мог остановиться.

Тот, что со шрамом, видя, что противник не реагирует на угрозы, первым кинулся в атаку. Его меч со свистом рассёк воздух. Но Зима с почти нечеловеческой скоростью ушёл в сторону. Клинок лишь чиркнул по рукаву, распоров плотную шерсть.

В следующее мгновение страшный удар кулаком обрушился на запястье нападавшего. Что-то хрустнуло. Меч выпал из разжавшихся пальцев и воткнулся в снег. Служилый взвыл, прижимая к груди сломанную руку.

Рыжебородый кинулся на Зиму со спины. Лезвие полоснуло по рёбрам, вспоров кафтан и рубаху. По светлой ткани расползлось алое пятно. Но Зима, казалось, этого даже не заметил. Развернувшись, он поймал руку противника, какой тот удерживал меч, — и рванул на себя.

Потеряв равновесие, рыжебородый полетел вперёд и встретился лицом с коленом Зимы. Раздался хруст. Мужчина рухнул навзничь, заливая снег кровью из разбитого носа.

Тот, что со шрамом, попытался подняться и дотянуться до меча здоровой рукой. Но Зима уже навис над ним. В руке его блеснул охотничий нож — тот самый, что он с утра сунул в сапог. Короткий, острый, безжалостный…