Глава 2

Сказать, что мой внешний вид шокировал всех — не сказать ничего.

Маряна и горничные расстарались, создав из меня без малого шедевр зендарийской моды. Настолько яркий, что даже я почувствовала себя не в своей тарелке. Особенно после стольких месяцев, когда мне пришлось забыть и о роскошных нарядах, и обо всем, что к ним прилагается.

Только одна деталь меня не вполне устроила — огненно‑алый цвет выглядел, пожалуй, уж слишком вызывающе.

Раньше исправить его не составило бы большого труда: все‑таки мне повезло родиться хоть и посредственным, но магосозидателем, способным менять свойства предметов вокруг себя.

Однако, попытавшись привычно прикрыть глаза и обратиться к сути ткани, я обнаружила, что не вижу совершенно ничего. Ни малейшего отблеска хотя бы самых поверхностных параметров.

По всей видимости, даже для вернувшихся к жизни смерть не проходит бесследно. Но лучше уж так, чем быть мертвой — это точно.

Хотя не могу сказать, что потерю магосозидания пережить легко. Как оглохнуть на одно ухо: вроде бы все по‑прежнему и жить можно, но полноценным себя уже не чувствуешь.

Хочется верить, что это временно, но в глубине души я знаю — нет. Такие случаи уже бывали, я читала о них. И насколько мне известно, когда‑то очень давно это могли исцелять темные мастера. Только вот кому, как ни мне, знать, что от них помощи ждать придется едва ли.

В итоге струящееся красное платье я решила оставить. Оно выгодно подчеркивало достоинства фигуры — тонкую талию, хрупкую линию плеч, а вышитый лиф, не выходя за рамки приличий, демонстрировал не слишком большую, но высокую грудь.

Кто бы что ни говорил, а заводить дружбу гораздо проще, когда ты симпатичен человеку, особенно если ты женщина.

Я обвела взглядом собравшихся в парадной зале людей.

Сотни лордов и леди. Если бы не капитуляция, они бы приехали сюда со всех концов империи, чтобы отметить день рождения наследной принцессы, мой день рождения. Но в этот раз повод получился отнюдь не радостным.

Некоторые представители знати не скрывали презрения и за спиной перешептывались, что Артурии предали себя и свой народ.

Помнится, в прошлый раз меня, демонстрирующую траур, приняли куда более тепло.

Впрочем, недовольство людей понятно. Как много мне самой учитель истории рассказывал об ужасах тех времен, когда одаренных темным мастерством ссылали в пустоши за страшные преступления? Как рьяно он объяснял, какими мрачными и противоестественными талантами они наделены?

Эксперименты над живыми людьми, навсегда превращавшие их в отдаленное подобие человека, надругательство над усопшими… Много историй, больше напоминавших очень страшные сказки.

Честно говоря, мне и самой пока не очень понятно, как я собираюсь налаживать дипломатические отношения с кем‑то подобным. Однако именно этим я и собиралась заняться.

Во‑первых, умирать мне совершенно не понравилось, и хотелось бы эту судьбу не повторить. Если в прошлой жизни я покорно приняла роль жертвы, которая только и делала, что ждала, пока великий отец и его генералы как‑нибудь да все разрешат, то в этой я точно знаю, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и никак иначе.

А во‑вторых… На самом деле очень странно проснуться здесь. Где все еще хорошо, где лорды и леди могут позволить себе нарядиться в лучшие наряды и явиться во дворец. Где Маряна плачет по моей судьбе, а я ведь даже не знаю, удалось ли ей вообще выжить в том аду, в котором меня казнили.

В плену до меня доходило крайне мало новостей, но и тех, что долетали, было достаточно, чтобы волосы вставали дыбом по всему телу.

В том конфликте, который в конечном счете разжег отец, поступившись ради этого моей жизнью, погибла половина населения империи.

Причиной были не только бои: будто по велению злого рока на Зендарию свалились и другие беды — по какой‑то причине весь урожай на полях сгнил, оставив людей без еды, а следом пришло моровое поветрие. Если бы не война, наверное, мы как‑то справились бы, но со всеми трудностями одновременно страна совладать не смогла.

И мне известно, что лучший способ остановить кровопролитие — это не допустить его причину. А для этого я должна стать Конклаву если не союзником, то, по крайней мере, голосом, к которому имеет смысл прислушаться.

Другой вопрос, способен ли на это кто‑то вроде меня? Совсем молодая, почти юная принцесса, не видевшая ничего, кроме дворца, еще и потерявшая способности к магосозиданию. Прислушается ли ко мне хоть кто‑нибудь?

Вернее, кое-кто конкретный.

Чего уж греха таить, меня до дрожи пугала встреча с человеком, который стал главным источником ужаса в моей прошлой жизни. Который, однако же, зачем‑то, по совершенно непонятной мне причине, предпринял попытку сохранить эту самую жизнь. И который теперь мог стать ключом к тому, чтобы переписать историю.

Отец незаметно сжал мою руку, и мне пришлось приложить невероятные усилия, чтобы не выдернуть ее сию же секунду.

— Все будет в порядке, Лорелин, верь мне, — твердо произнес он.

Уже поверила один раз, и ничем хорошим это не закончилось.

Так мне хотелось сказать. Но я лишь слабо улыбнулась, всей душой желая, чтобы все побыстрее закончилось.

Опытным путем я выяснила, что никому рассказать о своем перерождении не могу. Чтобы проверить догадку, я попыталась поведать о случившемся Маряне и потом сослаться на то, что такой мне приснился сон, но не смогла выдавить из себя ни слова. Так что, этому факту моей биографии придется остаться в тени.

Наверное, отец и правда верил в собственные слова, что тогда, что сейчас. И как наследная принцесса, которую с пеленок учили, что интересы народа должны всегда стоять над интересами личными, я могу понять выбор, который он сделал в конце концов.

Если бы его действия и правда принесли мир империи, я смогла бы это принять. В конце концов, я — урожденная принцесса Зендарии, наследница престола, и таков мой долг.

Но если совсем честно, то размышлять о высоких идеалах легко, а по-настоящему быть вроде как любимым ребенком, которого принесли в жертву истории — не очень.

И несмотря на все понимание, пока я все же не могу справиться с этим мерзким чувством, с осознанием, что самые близкие люди вот так просто взяли и отправили меня на смерть. Не предупредив. Не подготовив. Убедив в обратном.

В конце концов, меня казнили потому, что отец нарушил заключенный договор и фактически объявил Конклаву войну. Подло. Грязно. Из‑под тишка. А цену уплатил непомерную — ладно бы только моя жизнь, но ведь вся империя захлебнулась в крови.

Вероятно, единственный выход для меня — предотвратить эти события на корню. К счастью, я знаю, что именно стало точкой отсчета для всех нас.

Внезапно многоголосый гомон сменился оглушающей тишиной. В ней особенно остро прозвучал голос церемониймейстера.

Старик должен был представить каждого, но ограничился тем, что просто объявил прибытие представителей Конклава.

Я совсем забыла об этом и помрачнела. Так и рождается взаимная ненависть и вражда — из неуважения сторон друг к другу.

Зендарийская знать расступилась, образуя коридор, по которому к трону проследовала мрачная делегация. Одетые в военную форму, они тяжелой поступью двигались вперед, и веяло от них холодом и кровью.

И тогда я увидела его. Мужчину, которого целый год просто до смерти боялась, холодного, равнодушного и, как мне казалось, безупречно жестокого.

Есть особый сорт жестокости, когда человек не испытывает ни капли удовольствия от чужих страданий, но всегда поступает так, как будет оптимально. Без оглядки на мораль, сострадание и прочие вещи, которые делают нас людьми.

Таким он мне и казался. До самого вечера перед казнью, когда я узнала, что он просил ее отменить.

— Дияр Кассиан, — прошептала я так тихо, что даже стоявший рядом отец не услышал.

И тут же вздрогнула.

Такого не могло быть, но дияр словно услышал свое имя, хотя нас разделяло не меньше пары десятков метров.

В ту же секунду, как оно прозвучало, мужчина поймал мой взгляд. Его глаза, похожие на два осколка весеннего льда, впились в меня так цепко, что по спине пробежал холодок. В этом взгляде не было ни угрозы, ни вызова — только бесконечная, почти пугающая проницательность.

И я, чувствуя, как испарина покрыла шею, приказала себе еще раз вспомнить, кто оказался тем единственным человеком, который хотя бы попытался не дать мне умереть. На чью склонность во всем поступать разумно я возлагаю все свои надежды теперь.

Вернув самообладание, я нашла в себе силы едва заметно кивнуть в знак приветствия.

Не могу быть уверена, слишком уж далеко, но, кажется, на мгновение на лице дияра промелькнуло недоумение. А может, это был только блик от тысяч зажженных в зале шаросветов.

Как бы я ни храбрилась, как бы много ни знала, но переживать этот день заново все равно оказалось тяжело.

Формально династия Артуриев оставалась у власти и сохраняла полномочия по любым вопросам, не интересующим Конклав. Даже у меня отобрали лишь титул наследницы. Но фактически — это первый случай в истории, когда империя склонилась. И более того, сделала это позорно, даже не предприняв попытку вступить в бой.

Вот коленопреклоненный отец произносит страшные для всей Зендарии слова и снимает корону. Передает ее и жезл дияру, а затем произносит клятву верности. Знать тяжелым хором свидетельствует и тоже присягает Конклаву.

И наконец, я, встав на колени, произношу свои обещания. Мне не пришлось учить эти слова заново. Еще в прошлой жизни они выжглись болью на сердце и не исчезнут до конца моих дней.

Ботинки дияра, на которые устремлен мой взгляд, как и тогда, покрыты слоем дорожной пыли.

— … что я, Лорелин Гильяна Артурия, отрекаюсь от титула наследной принцессы Зендарии, и пускай мои жизнь и кровь станут залогом мира и верности диярам, — закончила я.

— Дияр Кассиан Ревенхольм свидетельствует и принимает клятву дочери Артуриев, — неожиданно спокойно произнес мужчина.

В прошлый раз мне казалось, что голос дияра пропитывает яд. И только сейчас я поняла, что не было в нем тогда ничего, кроме желания поскорее закончить обязательную процедуру.

Я вскинула голову, посмотрев мужчине в глаза. Тогда я этого сделать не посмела, а дияр оставил меня стоять на коленях до тех пор, пока делегация не собралась удалиться.

Впрочем, их присутствие в тот день не заняло много времени. Посланники Конклава проигнорировали устроенный в их честь прием.

— Можешь подняться, — кивнул дияр.

Я встала с колен и оправила платье.

Высокий, статный, с волосами, черными как лиранский антрацит, с уверенным широким размахом плеч, он возвышался надо мной как минимум на полторы головы.

— Зендария приветствует Конклав и приглашает темных мастеров разделить еду и вино, — произнесла я, спиной почувствовав острый взгляд отца.

Говорить должен был он. Но я знала, что он получит отказ, а допустить этого не хотела.

— Вынуждены отказаться, — поджал нить губ Кассиан. — Мы отправляемся обратно прямо сейчас.

Я глубоко вдохнула, набираясь смелости.

— Зендария теперь подчиняется вам, дияр Кассиан, и с этого момента все здесь — люди Конклава, — едва начавший роптать зал замолчал. — Вы не удостоите их чести почтить прием, устроенный в вашу же честь, своим присутствием?

Глаза мужчины на мгновение сузились, а в уголках губ промелькнула едва заметная усмешка.

— Принцесса, ты правда думаешь, что хотя бы один человек в этой зале сочтет наше присутствие за честь? — протянул он, словно пробуя слова на вкус. — Или это отчаянная попытка потянуть время?

— Это уважение к традициям, дияр, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Как известно, любой дворцовый прием в Зендарии открывается танцем наследной принцессы с самым почетным гостем. Без моего и вашего присутствия не получится провести его как полагается.

По залу пробежал шепоток. Отец побледнел, но продолжил молчать, словно окаменел.

И хорошо, потому что если я не растоплю лед сейчас, потом это сделать будет намного сложнее. Если вообще возможно.

Дияр Кассиан медленно обвел взглядом зал, а затем вновь обратился ко мне.

— Просто напомню, что ты уже минуту как не наследная принцесса. Нашими стараниями. Но все же предлагаешь мне… танцевать? — в голосе мужчины прозвучал откровенный сарказм.

— Я предлагаю вам возможность показать, что Зендария готова к переменам, — ответила я, стараясь если не выглядеть, то хотя бы звучать уверенно. — Что мы можем найти общий язык.

Он сделал шаг вперед, оказавшись почти вплотную ко мне. Захотелось сжаться в комок и отступить, но я не позволила себе этой роскоши.

— А ты не боишься рисковать, да? — тихо произнес он, почти прошептал. — Или вы что‑то задумали? Ничего не получится, принцесса.

— Это искреннее предложение, — собрав в кулак всю волю, я посмотрела ему прямо в глаза. — Без скрытых мотивов.

Несколько бесконечных мгновений он молчал, изучая мое лицо.

— Что ж, — произнес он наконец, внезапно сменив тон на официальный. — Раз уж вы настаиваете на соблюдении традиций…

Дияр протянул руку.

В зале продолжала висеть абсолютная и невыносимо тяжелая тишина.

— При условии, что это будет единственный танец, — добавил он.

Я помедлила всего мгновение, а затем вложила свою руку в его.

Ладонь оказалась неожиданно теплой. А ведь, глядя в его глаза‑ледышки, мне казалось, что и тело у него должно оказаться таким же холодным, как взгляд.

Из дневника Лорелин Гильяны Артурии, наследной принцессы Зендарии

Он заставил стоять на коленях отца. Заставил стоять на коленях меня. Он не позволил мне встать до тех пор, пока не объявил, что церемония окончена и мы уезжаем.

Или вообще забыл про меня сразу, как принял клятву?

Я чувствовала, как полы платья пропитываются пылью, как немеют колени, как дрожат от ярости руки. Но хуже всего было осознание собственного бессилия. Осознание того, что наша великая империя, что отец… а я… я ничего не могу сделать.

Говорят, Кассиан — самый жестокий из всех дияров Конклава. Теперь я верю каждому слову. Его жестокость не в пытках и убийствах — она в том, как он ломает людей, не поднимая руки. Как уничтожает гордость и достоинство одним лишь взглядом.

Чувствую, будто тону. И уже не смогу всплыть на поверхность.

Из заметок дияра Кассиана Ревенхольма

Образцы Южного крыла: оценить потенциал новых разработок, составить прогноз по возможным применениям, распределить ресурсы для дальнейших исследований.

Организовать экспедицию к руинам старой зендарийской академии — там может оказаться информация о том, куда пропал артефакт.

Не забыть поручить девчонку Холлдору: с молодняка станется превратить ее жизнь в ад