ГЛАВА 22

Я тяжело опустилась на кресло в детской. Павел вешал светильник, а Иринка, держась за стремянку, наблюдала за его работой.

— Ириш, не стой над душой, сделай лучше чаю, сейчас всё поправлю, - взмолился Матвеев, когда сестра спросила, почему плафон висит криво.

Ирина Сергеевна, вместо того чтобы возмутиться, лучезарно улыбнулась и полетела выполнять просьбу. Ее было не узнать.

— Я хочу задать вопрос. Можно?

— Можно, — разрешила я.

— Отец твоего ребенка – брат Романа Степанова, так?

— Да.

— Он не хочет признавать мальчика?

— Не хочет

— Ты будешь требовать признания отцовства?

— Как это? Зачем?

— Я просто спрашиваю, если тебе неприятно…

— Нет-нет, всё нормально… Думаешь, нужно судиться?

— Если тебе нужны деньги, алименты на содержание ребенка, то да. Нужно.

— Мне Рома помогает, декретные опять же. Нам хватит.

— Хорошо, но ведь ребенку много чего нужно.

— Я не буду ничего делать.

— Это твоё право, — ответил Павел. — Лучше не торопись, у тебя есть время. В любом случае, думай не только о себе, но и о ребёнке. Я вот женюсь на твоей сестре, у нас пойдут дети, Иришка погрузится в материнство с головой, кто тебе будет помогать?

— Куда я погружусь? – Ирка застыла на пороге детской.

— Он говорит, что в материнство, - глупо хихикнула я.

— Принимайте работу! — Павел невозмутимо спустился со стремянки. — Могу я выпить чаю?

— Нет! – выпалила разъярённая сестра.

— Спасибо! – широко улыбнулся Матвеев и за локоток потащил Ирку за собой.

Конец августа оказался еще хуже, чем начало лета – зарядили дожди и заметно похолодало, словно на дворе стоял промозглый октябрь. Горячий чай был кстати. Павел капнул в мою чашку молока – он уже знал мои вкусовые предпочтения. Делал ли так Лешка? Не смогла вспомнить – прошлое подернулось сероватой пеленой. Как вообще ухаживал за мной отец моего ребенка?

— Я любила его сильно. Степанова. Не верила, что он рядом, что хочет меня. Я ведь такая…

— Какая?

— Немелкая, толстая, немодельная. Нет, это не комплексы, не подумай, я нравилась мужчинам и у меня были любовники, даже замуж звали, а он как бы и не звал, представляешь? А может, я уже забыла…

— Пей чай, остынет.

Мои откровения прервала Иринка, влетевшая в кухню с моей дорожной сумкой.

— Ты это всё хочешь взять с собой в роддом? Вот это всё?! Я правильно понимаю?

— Ага.

— Мне, конечно, говорили, что у беременных под воздействием гормонов слегка ослабевает мышление. Но чтобы настолько!

— Перестань, я приготовила только самое необходимое!

— Эпилятор? Пенка для укладки волос? Колготки в сеточку? Что за пошлость? Кира, ты в своем уме? Селфи-палка? Ты ещё спиннинг у отца попроси для полного абсурда.

— Зачем?

— Чтобы мы могли на крючок подцеплять передачки, а ты бы их в окно подтягивала потом.

— Серьезно?!

— Нет! – систер со стоном опустилась на высокий барный стул. — Я шучу!

— А, — совершенно глупо кивнула я, — понятно!

— Девочки, не ссорьтесь, - Матвеев поцеловал сестру в макушку, и у меня защемило сердце от интимности этого жеста. Сначала сердце, а потом низ живота.

— Ой, — пискнула я, — кажется… - горячая жидкость заструилась по ногам. — Мамочки!

Матвеев и Иринка подскочили ко мне

— Так, спокойно! – говорил Павел, поглаживая меня по спине. — Все нормально. Звоните врачу, я вещи в машину отнесу!

Пока они суетились вокруг, я думала, что на месте Матвеева сейчас должен был быть Лёшка, и одного его поцелуя мне хватило бы, чтобы обезболить любые схватки.

Спустя двадцать шесть с половиной часов я лежала в послеродовой палате и блаженно улыбалась. Счастье, такое светлое и оглушающее, накрыло с головой. Рядом, чуть приоткрыв невероятной красоты рот, лежал мой сын. Изумительно красивый. Роман после сообщения Ирины оплатил отдельный больничный «люкс», и мне не с кем было даже поделиться чувствами, разве что с телевизором. Было слишком рано для звонков, но я знала, что мои родные и друзья уже в курсе нового статуса Киры Жулкиной.

Имя было задумано давно – Сергей, как дед. Сергей Алексеевич Жулкин звучало, по моему мнению, отлично. Первым позвонил Роман. Отмахнулся от моих благодарностей за роскошную палату, поздравил, пожелал здоровья, но дальше мы просто молчали каждый о своем. В девять утра позвонила мама и долго плакала, прежде чем поздравить. Я слушала её рыдания и прощала за все настоящие или выдуманные свои детские обиды, только теперь понимала ее родительские чувства остро и глубоко. Отец кряхтел в трубку, бубнил что-то, и мы говорили, перебивая друг друга и смеясь.

В последующие два дня Вселенная выдала настоящий поток сообщений – звонить все ж таки побаивались — с поздравлениями и пожеланиями. Не было главного – Лёшиных слов. Любых. Даже просто восклицательного знака.

Спустя ещё три месяца и две недели за большим столом в нашей просторной гостиной близкие мне люди собралась праздновать наступающий Новый год. Ромка категорически запретил нам стоять у плиты и всё заказал в ресторане. Даже за тысячу километров от меня, он умудрялся помогать. Мама все равно привезла тазик своего фирменного оливье и соленья, а отец вишневой наливки, которую распробовал с Павлом. Иринка подмигнула мне заговорщицки: мужчины явно нашли общий язык.

— Ну, давайте за Старый год! — гаркнул папа, и все на него дружно зашикали.

Я улыбнулась: сын сейчас спал крепко и не просыпался даже от звука соседского перфоратора. Приоткрыв дверь в детскую, ощутила знакомое замирание сердца – мой малыш был прекрасен.

— Все нормально, спит! – успокоила я близких и села за стол. — Мам, хочу твоего оливье! Соскучилась страшно!

***

В феврале позвонил Карякин и спросил, хочу ли я выйти на работу. Компания осваивала новое направление – производство и продажу тентов для грузовиков, и нужна была помощь.

Иринка работала в пункте выдачи маркетплейса два через два, и постоянный присмотр за малышом обеспечить не могла. Павел вызвался подстраховать, но график у него был нестабильный. Серёжка – Ёжик, как звала его я на правах матери, был всеобщим любимцем, и все были готовы прийти на выручку, но обстоятельства в данный момент складывались не в мою пользу. Родители уехали к друзьям в другую область и дергать их совсем не хотелось, но и сидеть на шее Романа я больше не могла. Работа гарантировала пусть небольшой, но доход.

В один из дней я взяла сына на работу. Тамара Васильевна, перед этим вытерев несколькими спиртовыми салфетками руки и надев медицинскую маску, приняла его на руки и сразу превратилась в добрую бабушку. Володя пел моему сыну бардовские песни, а Карякин, заглянувший в наш кабинет, притащил новенькую автолюльку в подарок. Вот с ней-то я как раз я и выходила из лифта, когда краем глаза заметила спускающуюся по лестнице высокую фигуру. Зазвенели ключи, которые я никак не могла вставить в замок: Иринка была на работе и некому было меня спасти от неминуемой встречи.

Рядом, засунув руки в карманы кашемирового короткого пальто, стоял Лёша. Алексей Николаевич Степанов собственной персоной. Одна из пуговиц болталась на нитке. Разгильдяй. И жена не пришила. Жена…

— Привет! — от звука этого голоса по коже молниеносно пронёсся озноб. — Помочь?

Он протянул руку к автолюльке, в которой спал Ёжик, но я отпрянула, и тогда Степанов, хмыкнув, отпер замок.

— Могу войти? – он не дождался ответа, прошел в квартиру. И ухмылка эта фирменная.

Вот так легко проник в мою крепость.

— Ты изменилась.

— Дальше что? — я начинала заводиться, обиды одна за другой вскидывали головы и перехватывали горло липкими горячечными руками.

— Ничего, — Лёшка снова протянул руки к автолюльке. — Спит. Он всегда спит?

— Чего ты хочешь?

Серёжка причмокивал губами во сне, и я сжала зубы. Мой мальчик!

— Ромыч позвонил, сообщил. Ты дала ему мое отчество.

— Потому что Серёжа…

— Сергей Алексеевич, значит, красиво звучит, да.

— Всё, посмотрел? – Я держала автолюльку на весу, боясь выпустить из рук. — можешь уходить.

— На Ромку похож, тот тоже в детстве был курносый. Я тоже.

— Тебе пора, Алексей.

— Кира… - Степанов шагнул ближе. — Кира, я так скучал по тебе! Я не могу выкинуть тебя из головы. Даже в постели представлю, как занимаюсь любовью с тобой, а не с женой. Я готов взять на себя все расходы, слышишь? И тебя содержать, и ребенка. Кира… - его пальцы коснулись моей щеки и это касание волной обжигающей боли прокатилась по телу. — Я готов сделать тест. Ну, знаешь, ДНК, - его рука ухватил меня за затылок. — Сладкая… - поцелуй был умелым и горячим, я чувствовала, как Алексей перехватывает автолюльку, и тут же шагнула назад, перервав такую желанную такую необходимую, как как казалось, ласку.

— Уходи, Алексей! И больше не приходи. Нам ничего от тебя не нужно.

— Нам.

— Нам. Я теперь не одна, у меня есть сын. Мой сын.

У Лёши дернулась щека, но она ответил спокойно:

— Ты права. Твой сын. Ну пока, привет сестре! Кстати, - он задержался на пороге, уже открыл дверь. – Квартирка неплохая. Ромыч постарался. Для ТВОЕГО сына.

Тихо щелкнул замок. На подгибающихся ногах я дошла до спальни, аккуратно переложила Ёжика в кроватку и только тогда позволила себе рухнуть в кресло.

Нужно продать эту квартиру. Вернуть деньги Роману переехать к родителям, они с распростертыми объятиями примут нас с ребенком. Ничего мне от Степановых не нужно, ничего! Закрыла глаза и постаралась успокоиться.

Нужно продать эту квартиру. Вернуть деньги Роману переехать к родителям, они с распростертыми объятиями примут нас с ребенком. Ничего мне от Степановых не нужно, ничего! Закрыла глаза и постаралась успокоиться. Боже, я же сижу в уличной обуви, пуховик так и не сняла. Встала, проверила сына и пошла в прихожую, держась за стены.

Выслушав мое предложение Иринка встала на дыбы.

— Ты с ума сошла?! Мы только обжились, есть, где погулять с ребенком, поликлиника в двух шагах. Т о ком сейчас больше думаешь? О себе? Или о Сережке?

— Но мы легко разменяем на две однокомнатных. Я продам дом, и тогда можно даже побольше.

Сестра сложила руки на груди.

— Значит так, никуда мы бежать не станем. Еще раз придёт твой Лёша, звоним Павлу, и он спускает Степанова с лестницы. Уяснила?

— Уяснила.

— И не смей бежать и прятаться от этого гадёныша. Он никто и звать его никак!

***

Апрель расквасил улицы и умыл небо до головокружительной голубизны. Легко дышалось даже в центре города, где мы ждали дедушку Серёжу. Он обещал забрать нас после посещения педиатра и прогулки.

— Смотри, а вот и другие голуби прилетели, просят: «Серёженька, дай нам зёрнышек, пожалуйста!» Дадим им поесть? Да? Кидай ещё!

Ёжик в голубом комбинезоне – подарок Иринки на годик - протопал неловкие шажки, и я едва успела подхватить его перед падением. Засмеялась, расцеловала в румяные щёчки. После затяжной зимы наконец-то пришла весна, ушли хандра и страх, и теперь я была совершенно счастлива. Повернулась, и краски дня тут же померкли. Только не он! За год я уже позабыла о той встрече. Пожалуйста, только не он! Небритый, сутулый Степанов по старой привычке держал руки в карманах.

— Сладкая, я знаю, что дерьмо, знаю, что меня невозможно любить и даже… даже уважать не за что. Но это мой сын. Ромка оказался прав, мальчик моя копия. Смотри – это я в год и три месяца, — он вынул из кармана и показал старую фотографию, – одно лицо, да? Ромыч был темнее. Я наблюдал за вами. Часто приезжал сюда, во двор.

— Следил?! Как ты посмел?

— Я могу поговорить с сыном?

— Зачем и о чём?

— Просто познакомлюсь, я ведь имею на это право?

— Что? Что ты сказал? — воскликнула я, а Ёжик шумно охнул и принялся гладить моё лицо влажными ладошками. — Прости, сынок, мама громко говорит, да? Мама испугалась немножко. Помаши дяде ручкой!

— Кира! Хочешь, я встану перед тобой на колени?

— Мне все равно, Лёша. Веришь? Хоть лицом в лужу падай. Мне всё равно!

— Я разведусь.

— Зачем?

— Оказалось, что ты и сын – это самое важное. Ценное. Я был таким дураком, сладкая, таким идиотом!

— Почему был?

— Да, — он понуро кивнул головой, — ты права! Постой! Дай мне второй шанс, Кира! Пожалуйста!

Я остановилась, повернулась к нему, помолчала.

— Мне тоже нужен второй шанс, Алёша. Шанс найти мужчину, который всегда будет на моей стороне, будет стоять передо мной нерушимой стеной и беречь от любых невзгод. Если ты когда-нибудь станешь таким, Степанов, то приходи. Возможно, я познакомлю тебя с сыном. Прощай!

Я шла прочь и улыбалась. Загадала: если окликнет и догонит, то дам ему шанс. Шла и улыбалась, потому что теперь абсолютно была счастлива.