Глава 13. В Паутине Галантности

Пять дней. Пять долгих, изматывающих дней в дороге, которые превратились для Елены в изощренную пытку под маской заботы. Карета Филиппа была удобнее той, что нанял Бернар, подушки мягче, рессоры лучше гасили тряску. Но это не облегчало состояния Елены. Физически она немного окрепла – постоянный, хоть и вымученный, прием пищи, относительный покой в движении сделали свое дело. Тени под глазами стали менее синими, дрожь в руках почти прошла. Но душевно… душевно она чувствовала себя все более разбитой и загнанной в угол.

Четыре раза они останавливались в придорожных постоялых дворах, которые Филипп выбирал с присущей ему безупречностью – чистых, с приличной кухней, лучшими комнатами, которые можно было найти в глуши. И каждый вечер повторялся кошмарный ритуал: ужин с Филиппом. Тет-а-тет.

Он был безупречно галантен. Подавал ей блюда первым, подбирал лучшие куски, наполнял бокал легким вином, которое, по его словам, «должно поддержать ее силы». Он расспрашивал о ее самочувствии с показной нежностью в голосе, внимательно слушал односложные ответы. Но его взгляд… Его взгляд был нестерпим. Это был взгляд победителя, уверенного в своей добыче. Владельца. Он скользил по ее лицу, шее, скрытым под скромным траурным платьем линиям тела с такой откровенной оценкой, что Елене хотелось закрыться руками или вылить ему на голову горячий соус. Она чувствовала себя выставленной на обозрение, объектом.

В один из таких вечеров, когда тиканье часов в трактирной зале казалось особенно громким, а молчание – невыносимым, Елена не выдержала.

«Месье Филипп», – начала она, глядя не на него, а на узор на скатерти, – «что… что будет дальше? Когда мы приедем в замок? Каковы ваши планы… относительно меня?»

Филипп отложил вилку, его губы тронула та самая холодная усмешка, от которой стыла кровь.

«Дорогая Елена», – произнес он мягко, протягивая руку через стол, чтобы слегка коснуться ее пальцев. Она резко отдернула руку, как от огня. Он не смутился. – «Ты не должна ни о чем беспокоиться. Ни о чем. Ты будешь жить в замке, как подобает графине де Вольтер. В роскоши и комфорте. Все твои малейшие прихоти будут исполняться мгновенно». – Он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шепота, который заставил ее кожу покрыться мурашками. – «Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не знала нужды. Ни в уходе, ни в развлечениях… ни в ласке. Гаспар, увы, больше не с нами, чтобы боготворить тебя, как он это делал. Но я… я постараюсь заменить тебе его. Во всем. Ты будешь окружена вниманием и… преданностью». – Его темные глаза поймали ее взгляд, не отпуская. В них читалось обещание, от которого стало душно. – «Я сделаю все, чтобы ты забыла свое горе. Всеми доступными мне способами».

Елена почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Его слова были обволакивающими, сладкими, как яд. Он не говорил прямо, но намек был кристально ясен: он видел ее не как скорбящую вдову, а как желанную женщину, которую он намерен сделать своей. Его «опека» была лишь ширмой для обладания.

«Я… я не нуждаюсь в замене Гаспара», – прошептала она, с трудом находя слова. – «Мне нужно время. Покой. Одиночество».

«Одиночество – худший лекарь для такой прекрасной и молодой женщины», – парировал Филипп, снова берясь за вилку, как будто только что обсуждал погоду. – «Доверься мне, Елена. Я знаю, что для тебя лучше».

Эти ужины казались вечностью. Каждое его прикосновение к руке, когда он «галантно» помогал ей встать из-за стола, каждый его взгляд, каждый двусмысленный комплимент – все это оставляло ощущение грязного налета на коже. И кульминацией каждого вечера был путь к ее комнате.

Лестницы в постоялых дворах были крутыми и темными. Видя, как Елена, несмотря на улучшение, все еще шатается от усталости или просто от его близости, Филипп «милостиво» предлагал свою помощь. А когда она, сжимая зубы, пыталась отказаться, он просто брал ее на руки. Легко, как перышко.

«Месье Филипп, прошу вас! Я могу сама!» – протестовала она в первый раз, задыхаясь от унижения и страха.

«Пустяки, невестка», – он лишь крепче прижимал ее к себе, и она чувствовала силу его рук, его тепло, от которого ее тошнило. – «На правах опекуна я обязан заботиться о твоем благополучии. И нести тебя, если это необходимо – часть заботы». – Его смех звучал в полутьме лестничного пролета, низкий и уверенный. – «Расслабься».

Она замирала в его руках, как деревянная кукла, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, ненавидя свою слабость, ненавидя его. Он относил ее к самой двери ее комнаты, ставил на ноги с преувеличенной нежностью, иногда позволяя руке задержаться на ее талии дольше необходимого.

«Спокойной ночи, дорогая Елена», – говорил он каждый раз, и его взгляд в последний раз скользил по ней, словно поглаживая. – «Спи сладко. Завтра мы будем ближе к дому».

К концу пятого дня, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, карета въехала в обширные владения Филиппа де Вольтер. Замок предстал перед ними на холме – величественный, строгий, выстроенный из светлого камня, который в лучах заката казался розоватым. Башни с остроконечными шпилями, высокие стрельчатые окна, идеально подстриженные партеры перед фасадом. Он был прекрасен. Безупречно красив. Как картинка из книги сказок. Но в этой красоте не было ни капли тепла. Он казался высеченным изо льда, отполированным до холодного блеска. Искусственным. Не домом, а демонстрацией власти и богатства. Каменным чудовищем в роскошных одеждах.

Карета остановилась у парадного входа. Прежде чем успел подбежать слуга, дверцу распахнул сам Филипп. Он помог выйти сначала Жизель, которая едва не споткнулась от волнения, затем – доктору. И наконец, протянул руку Елене. Она взяла ее, стараясь коснуться только кончиками пальцев, и ступила на землю. Ноги подкосились от долгой дороги и нахлынувшего ужаса перед этим местом.

И тут на крыльце появилась она. Жена Филиппа. Клеманс де Вольтер. Высокая, стройная, одетая в темно-синее платье, подчеркивавшее ее бледность. Ее лицо было красиво, но холодно и надменно. И глаза… Глаза, брошенные на Елену, метали молнии чистейшей, не скрываемой ненависти и ревности. Она видела, как Филипп смотрел на свою невестку. И Елена прочла в этом взгляде все: «Похитительница. Соперница».

«Клеманс», – Филипп кивнул жене, его голос был ровным, лишенным тепла. – «Вот и наша дорогая гостья. Елена нуждается в отдыхе после тяжелой дороги».

Прежде чем Клеманс успела что-то сказать, даже прежде, чем Елена успела сделать шаг навстречу или произнести формальное приветствие, Филипп снова действовал. Легким движением он снова подхватил Елену на руки, как будто она была не графиней, а больным ребенком или своей собственностью.

«Месье Филипп! Нет!» – вскрикнула Елена, чувствуя, как на нее обрушивается взгляд Клеманс, острый, как кинжал.

«Тише, тише, невестка», – прошептал он ей на ухо, его губы почти коснулись ее виска. – «Ты едва стоишь. Позволь мне помочь».

Он пронес ее мимо окаменевшей от ярости Клеманс, через огромные резные двери, по холодным, выложенным мрамором сланцам холла, мимо выстроившихся слуг, и вверх по широкой парадной лестнице. Елена закрыла глаза, сгорая от стыда и унижения. Она чувствовала на себе взгляды слуг, ощущала ледяное дыхание ненависти от Клеманс, которое, казалось, преследовало их по пятам. И всюду – властные, не отпускающие руки Филиппа.

Он отнес ее в просторную, роскошно обставленную, но холодную комнату на втором этаже. Осторожно, с преувеличенной нежностью, уложил на огромную кровать с балдахином.

«Вот твои покои», – сказал он, поправляя складки ее платья. – «Все, что нужно, будет доставлено». – Он наклонился, и его ладонь, крупная и теплая, скользнула по ее щеке, задержавшись на мгновение. Елена замерла, не смея пошевелиться, чувствуя, как ее сердце замирает от отвращения. – «Теперь ты дома, Елена. Под моей защитой. Я окружу тебя такой заботой, что ты быстро поправишься. Очень быстро». – Его взгляд снова обещал то, чего она боялась больше всего. – «Отдыхай».

Он выпрямился, еще раз окинул ее оценивающим взглядом, и вышел, тихо закрыв дверь.

Елена лежала, не двигаясь, пытаясь перевести дух, отогнать тошноту, поднимающуюся от его прикосновения. Она слышала его шаги, затихающие в коридоре. А потом – другие шаги. Тяжелые, гневные. Проходящие мимо ее двери. Клеманс.

Практически сразу после этого дверь отворилась, и в комнату влетели две служанки с кувшинами горячей воды и тазом для умывания. Их лица были бесстрастны, взгляды опущены. Они не сказали ни слова, лишь быстро наполнили таз и поставили кувшины у очага, который уже начал растапливать другой слуга.

«Жизель», – позвала Елена слабым голосом, когда служанки ушли. – «Помоги мне… помыться. И…» – она сжала пальцы простыни, – «…останься со мной сегодня ночью. Пожалуйста. Спи здесь».

Жизель, чье лицо тоже было бледным от пережитого унижения для госпожи и собственного страха, кивнула, сдерживая слезы.

«Конечно, Ваше Сиятельство. Сейчас, помогу вам». – Она подошла к кровати, ее руки дрожали. – «Ничего… ничего, Ваше Сиятельство. Мы… мы здесь…» – Она не знала, что сказать. «Безопасны»? Это было бы ложью. В этих холодных, роскошных стенах, под взглядом Филиппа и ненавидящей Клеманс, безопасность казалась самой недостижимой вещью на свете.

Елена позволила Жизель помочь ей снять дорожное платье. Горячая вода смыла дорожную пыль, но не смогла смыть ощущения грязного прикосновения Филиппа и ледяной ненависти Клеманс. Она чувствовала себя не чище, а лишь более уязвимой. Запертой в золотой клетке с двумя хищниками. И тиканье часов в ее новой комнате звучало, как отсчет времени до новой беды.