Глава 24. Тени и Зеркала

Ужин в комнате Елены прошел с непривычной легкостью. Филипп не явился – как и предупредил утром, но без тени сожаления. Элеонора же, встретив Елену у дверей своих покоев, лишь бледнее обычного, заявила сквозь щель, что ее сразила жуткая мигрень и она никого не впустит. Голос звучал как скрип несмазанной двери.

«Пусть отдыхает, бедняжка», – отмахнулась Елена с нарочитой заботливостью, скрывая вспышку злорадства. Пусть трещит голова от собственной подлости.

Трапеза с Мари и Жизель была почти праздничной. Кухарка, словно чувствуя, что готовит для тех, кто еще не сломлен, прислала особенно вкусные блюда: нежнейший паштет, запеченную дичь в ягодном соусе, воздушные булочки. Елена строго следила, чтобы Мари даже не прикасалась к ее тарелкам. «Это не твоя тарелка, Мари», – говорила она мягко, но не допуская возражений. – «Твоя задача – быть здоровой и веселой. Ешь из своей тарелки.» Мари, смущенно краснея, пробормотала что-то про господина графа, но Елена резко перебила: «Он не узнает. И не должен. Ты – под моей защитой, помнишь?»

Девочки ели с аппетитом, тихонько перешептываясь. Жизель украдкой наблюдала за хозяйкой. Та ела с видимым удовольствием, но в глазах ее, таких глубоких и темных на исхудавшем лице, не было покоя. Они постоянно скользили к дверям, к окнам, будто высчитывая расстояние до бегства.

Когда ужин закончился и Жизель унесла поднос, Елена остановила Мари, уже направлявшуюся к двери гардеробной.

«Мари, подожди. Останься.»

Девочка замерла, испуганно оглянувшись. Елена подошла к ней, взяла за руку – тонкую, холодную.

«Садись,» – мягко, но настойчиво усадила она Мари на стул у камина. Сама села напротив. Пламя отбрасывало тревожные тени на их лица. «Теперь скажи мне правду. Как этот сверток попал к тебе?» Елена вынула из складок платья маленький узелок из грубой ткани – тот самый, что Мари вручила ей.

Мари задрожала. Глаза ее наполнились слезами, губы беспомощно задрожали.

«Я... я не хотела... Я боялась...» – выдохнула она.

«Боялась Филиппа?» – уточнила Елена, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Мари кивнула, всхлипывая. «Он... он бы убил меня... и мою семью... если бы узнал...»

«Расскажи, Мари. Как все было?»

Девочка сглотнула, вытерла лицо кулачком. «Это было... когда вы болели. После отравления. Вы были... без памяти. Тогда приходил нотариус. Старый, важный месье.»

Елена напряглась.

«Он ушел... а потом... потом граф позвал мадам Анжелику в кабинет. Дверь закрыли, но не до конца... Я... я проходила мимо... несла белье...» – Мари замолчала, боясь продолжать.

«И подслушала?» – тихо спросила Елена.

Мари кивнула, снова расплакавшись. «Они... они шептались... Граф сказал... что теперь, когда у них есть оригинал завещания... вы... вы никогда не должны о нем узнать. Что его надо спрятать очень надежно... иначе... они все потеряют».

Елена ощутила, как лед сковывает ее изнутри. Так близко... Они были так близки к уничтожению ее будущего еще тогда!

«Я... я запомнила, где они его спрятали... под одной из колонн в кабинете... там есть щель...» – продолжила Мари. – «А потом... потом утром... когда мсье Филипп за завтраком сказал... что ему дали развод... и что он хочет...» – девочка покраснела до корней волос, – «...хочет вашу брачную ночь... я поняла. Я поняла, что этот документ... ваше единственное спасение. Что если не сейчас... то никогда.»

Она всхлипнула. «Я прокралась... когда все были заняты... достала его из-под колонны... Я видела, куда прятал граф! И... и отдала вам... в ту ночь... когда он...»

«Почему так поздно, Мари?» – спросила Елена, и в ее голосе не было упрека, только боль. «Почему не раньше?»

«Он... он проверял!» – выдохнула Мари, и в ее глазах был настоящий ужас. «Мсье Филипп... каждый вечер заходил в кабинет... проверял, на месте ли... Я боялась подойти! Только... только последние дни перестал так часто смотреть... И я... я решилась... Простите! Простите, что так поздно! Это моя вина! Если бы я... если бы я не струсила тогда... может... может ничего бы этого не случилось...» – Рыдания душили ее.

Елена встала, подошла и обняла дрожащие плечи девочки. «Нет, Мари. Не твоя вина. Ты спасла меня. Ты рисковала всем. Спасибо тебе.» Она прижала голову Мари к своему плечу, чувствуя, как та мелко дрожит. «Ты очень храбрая. И я никогда не позволю ему тебя тронуть. Никогда.»

Елена еще крепче обняла девочку, давая ей почувствовать защиту и благодарность, пока рыдания постепенно стихали. «Теперь иди, спи, моя храбрая девочка,» – прошептала она, мягко высвобождаясь и ласково проводя рукой по волосам Мари. – «Сегодня ты сделала все, что могла. Иди.»

Мари кивнула, вытерла последние слезы рукавом и, бросив на хозяйку полный преданности и облегчения взгляд, неслышно скользнула в дверь гардеробной.

Елена осталась одна. Признание Мари висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Слова о подслушанном заговоре, о спрятанном завещании, о том, что Филипп проверял его каждый вечер, бились в висках, не давая уснуть. Комната, с ее теплом и кажущейся безопасностью, вдруг стала тесной, душащей. Ей нужен был простор, тишина, книги – что-то, что помогло бы переварить этот новый пласт ужаса, собрать мысли. Библиотека. Там, среди старых фолиантов, под сенью мудрости прошлых веков, может быть, она найдет хоть каплю спокойствия, чтобы обдуть план.

Елена накинула темную шаль поверх ночной сорочки – призрачная тень в полумраке коридоров. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каменные плиты холодеют под босыми ногами, как каждое эхо ее шага отдается в пустых залах. Воздух был густым и спертым, пропитанным запахом воска, пыли и… чего-то еще. Тревоги.

Она уже направлялась к библиотеке, когда увидела его. Тонкую щель света под дверью кабинета Анжелики. И голоса. Приглушенные, но яростные. Пьяный баритон Филиппа и резкие, шипящие ноты его матери. Ледяная крепость внутри Елены сжалась в бронированный кулак. Она прижалась к холодной стене, слившись с глубокой тенью от огромной китайской вазы. Дыхание замерло.

«…Совсем девке мозги отшиб своими домогательствами!» – несло из щели голос Анжелики, полный яда и раздражения. «Целый день меня доканывала! Не давала прохода! Все грезила тобой, я даже с мигренью от ее влюбленного щебетания слегла! Теперь по бардельным девкам ходи. Её не трогай».

Тишина. Потом пьяное, недовольное бурчание Филиппа: «Елена мне стала не интересна. И я не виноват, что мой брат Гаспар не мог удовлетворить свою жену, что она как кошка теперь ластится ко мне!» В голосе его не было прежней самоуверенности, только усталое раздражение и отголоски похмелья.

«Интересна, не интересна – не важно!» – отрезала Анжелика. Голос ее стал как стальной прут. «Свадьба будет, и чем быстрее, тем лучше. Ее состояние должно перейти к нам. А то если она окончательно свихнется, все перейдет к приюту. Сыграем свадьбу, а потом можно ее к Клеманс отправить. В тишине монастырских стен… одумается. А до этого», – тут голос стал притворно-мягким, но с ледяной подкладкой, – «будь с ней нежнее. Елена точно умом тронулась. И больше никаких близостей. Не хватало, чтобы она еще понесла.»

Филипп глухо выдохнул: «Понял.»

Дверь кабинета резко распахнулась. Филипп, шатаясь, вышел в коридор. Он не заметил Елену, прижавшуюся за вазой, ставшую частью темноты и немым свидетелем его позора. Его обычно безупречный вид был смят, взгляд мутный. Он прошел мимо, тяжело дыша, унося с собой запах перегара и разочарования. Вслед за ним вышла Анжелика, строгая и неумолимая, как судья. Она бросила последний пристальный взгляд в темноту коридора, но ее зрение, привыкшее к свету кабинета, не различило силуэт в тени. Они ушли, оставив после себя ледяное эхо предательства.

Елена осталась одна. Страх, настоящий, животный, сжал ее горло ледяными пальцами. К Клеманс… В монастырь… После свадьбы… Слова матери Филиппа бились в висках, как молотки. Ледяная крепость дала трещину, сквозь которую хлынул ужас. Она прижала ладони ко рту, чтобы не закричать. Бернар… Завтра Бернар… Мысль о верном управляющем была единственным якорем. Глубокий вдох. Резкий выдох. «Не сейчас. Страх – это враг. Он парализует. Двигайся». Ей нужно было вернуться в комнату. Переждать. Дожить до утра.

Она осторожно выскользнула из-за вазы, ступая бесшумно, как кошка. Прошла мимо двери Филиппа. И тут – скрип. Дверь его спальни приоткрылась. Филипп стоял в проеме, прислушиваясь к ночной тишине. Его взгляд, еще пьяный, но уже настороженный, метнулся по коридору. И наткнулся на нее.

В его глазах мелькнул не просто испуг, а настоящий, первобытный страх. Призрак. Призрак той, чьи тайны он только что обсуждал. Худая, бледная, в ночной одежде, она казалась воплощением его дурной совести.

Мысль пронеслась в голове Елены молнией. «Роль! Сыграть роль до конца!» Ледяная крепость сомкнулась, трещина замерзла. Внутри нее вспыхнуло одно имя – Лео. Его холодная расчетливость, его умение очаровывать и лгать. «Он бы так смог». Тело вспомнило прикосновение, запах – волна тошноты. «Отделись. Это спектакль. Ты – актриса. Он – мишень». Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони – боль стала якорем в «сейчас».

«Филипп! Любовь моя!» – вскрикнула она срывающимся, истеричным шепотом, который эхом разнесся по коридору. И бросилась к нему, раскинув руки, как к единственному спасению. «Я не могла спать! Ждала тебя! Всю жизнь ждала!»

Он отпрянул, как от гадюки. «Елена! Отстань!» – зарычал он, пытаясь оттолкнуть ее цепкие руки. Но она вцепилась в его халат, прижимаясь всем телом, симулируя дрожь страстного ожидания.

«Ты – любовь всей моей жизни! Моя судьба!» – орала она уже во весь голос, намеренно истерично, закатывая глаза. Ее голос, пронзительный и неестественный, разорвал ночную тишину замка. «Не отпущу! Никогда!»

«Мама! Помоги!» – завопил Филипп в настоящей панике, отбиваясь. Страх в его глазах сменился паникой. «Она окончательно спятила!»

Дверь Анжелики распахнулась мгновенно. «Что происходит?! Господи!» – ее крик был полон гнева и… того же страха. Она увидела сцену: сын, отчаянно пытающийся отлепить от себя исхудавшую фигуру в ночной сорочке, а та – вцепившуюся в него с безумной силой и кричащую о любви. «Врача! Срочно врача!» – завопила Анжелика, уже не скрывая ужаса.

Поднялась суматоха. Прибежали перепуганные слуги. Явился сонный и растерянный врач с аптечкой. Коридор наполнился шепотами, топотом ног. Филиппа и Елену едва растащили. Елена продолжала «мурлыкать» и тянуться к Филиппу, ловя на себе его полный ужаса и отвращения взгляд.

«Успокойте ее!» – приказала Анжелика врачу, но сама обратилась к сыну, хватая его за руку. Глаза ее горели командным огнем. «Филипп! Нежно! Помни, что я говорила!»

Филипп сглотнул. Вид у него был так себе: помятый, бледный, с трясущимися руками. Но приказ матери был законом, особенно подкрепленный этим жутким спектаклем. Он подошел к Елене, которую врач пытался успокоить настойкой. Лицо Филиппа исказила гримаса усилия.

«Тише… Тише, Елена…» – произнес он сквозь зубы, делая невероятное усилие, чтобы голос звучал мягко. Он наклонился и… нежно взял ее на руки. Она была легкой, как перо, эта жертва его алчности. Жизель сделала невольный шаг вперед протянув руку, словно желая отнять хозяйку у этого человека. Елена мгновенно приникла к его груди, издавая довольное мурлыканье, гладя его щеку холодными пальцами. «Это Лео…Это Лео…»– мысленно твердила она, вживаясь в роль безумно влюбленной. Его запах – вина, пота, одеколона – вызывал тошноту, но она прижималась сильнее.

Он понес ее в ее комнату. Он уложил ее на огромную кровать. Она тут же ухватилась за его руку.

«Останься… Мой Филипп… Останься со мной…» – прошептала она, глядя на него влюбленными, влажными глазами. Взгляд ее был настолько искренним в своей мнимой преданности, что Филипп содрогнулся.

Он резко выдернул руку. «Я… я сейчас переоденусь. И приду. Обязательно приду.» Голос его был хриплым, фальшивым. Он метнулся к двери, как загнанный зверь. «А тебе… тебе надо выпить лекарство. Чтобы успокоиться. Сон крепкий.» Он кивнул врачу, который уже приготовил стакан с мутной микстурой.

Елена посмотрела на стакан, потом на Филиппа. Взгляд ее был полным доверия. «Для тебя… все для тебя, мой любимый…» Она взяла стакан, поднесла к губам и сделала вид, что пьет большими глотками. Горло работало, но жидкость лишь смочила губы. Она сглотнула воздух.

Филипп пятился к двери. «Вернусь… Обещаю…» – пробормотал он. Но по его лицу, по тому, как он жадно ловил воздух, как избегал ее взгляда, было ясно: он больше сюда не придет. Никогда. Эту комнату, эту женщину, этот спектакль безумия он готов был оставить навсегда.

Дверь захлопнулась за врачом и Филиппом. Елена замерла, прислушиваясь к их торопливым шагам, затихающим в коридоре. Только тогда она резко поднялась, подбежала к ночному столику и, схватив флакон для плевательницы, выплюнула туда обманчивый глоток микстуры. Горький привкус остался на языке. Она протерла рот краем простыни. «Контроль. Я выбрала не глотать. Я обманула их». Это маленькое действие, этот сознательный обман врага и сохранение себя от дурмана, принесло неожиданную волну чистой, леденящей силы. Она не была беспомощной игрушкой. Она переиграла их в их же игре.

Тишина в спальне была гнетущей. Жизель молча стояла возле кровати. Елена почувствовала дрожь в коленях – отзвук адреналина и страха. Она сделала шаг к Жизель и оперлась о ее плечо. Не для поддержки, а чтобы передать долю своей решимости. «Держись. Мы почти у цели». Служанка кивнула, ее глаза тоже горели в полумраке.

Елена подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. Она вдохнула полной грудью, ощущая, как холод проникает в легкие, вытесняя остатки тошноты от запаха Филиппа. «Это мой воздух. Моя ночь». Где-то там, за черными силуэтами деревьев парка, по дорогам мчался к ней Бернар.

«Завтра… Завтра он будет здесь».

Страх от подслушанного разговора сменился лихорадочной решимостью. Ледяная крепость не рухнула. Она превратилась в остро отточенный клинок. «Бежать. Не прятаться – бежать. Вперед». План побега, который теперь нужно было обдумать до мелочей, стал не просто необходимостью, а актом восстановления власти над своей судьбой. Им нужно было срочно бежать. До свадьбы. До монастыря. До новой ловушки.

Она стояла у окна и смотрела в ночь. На востоке едва заметно серела полоска зари. До завтра оставались часы. Часы осады. Но теперь она знала – стены вражеской крепости треснули. И трещину эту звали страхом. Страхом перед ее мнимым безумием. Этим и воспользуется. «А я... я буду жить. Несмотря ни на что». Мысль прозвучала тихо, но с железной твердостью. Это было не исцеление, но первый камень в его фундаменте – непоколебимое решение выжить и быть свободной.