Глава 4

Глава 4

С того утра, когда Соня назвала нас семьей, прошло три дня. Квартира медленно, но верно сбрасывала с себя оцепенение долгих лет страха. Я все чаще ловил на себе спокойные, задумчивые взгляды Ани. Она перестала вздрагивать, когда я проходил мимо нее в узком коридоре, и больше не пыталась слиться с обоями, если мы оказывались в одной комнате. Это были почти невидимые глазу шаги, но для меня они значили больше, чем график растущей прибыли компании.

Наступила пятница. Аня с Соней ушли в поликлинику — нужно было получить финальную справку после простуды, чтобы дочь могла вернуться в садик. Ее небольшие каникулы закончились. Я же остался дома.

Закончив утреннюю видеоконференцию с аудиторами, я закрыл крышку ноутбука и откинулся на спинку кожаного кресла. Оглядел комнату, и в который раз поймал себя на мысли, что мне здесь некомфортно. Это пространство было спроектировано так, чтобы подавлять. Темные дубовые панели на стенах, тяжелые шторы, почти не пропускающие свет, гигантский стол. И это огромное, претенциозное кресло, похожее на трон диктатора.

Максим создал этот интерьер, чтобы тешить свое эго. Чтобы, закрыв за собой дверь, чувствовать себя вершителем судеб, пока его жена и дочь на цыпочках ходили на кухне, боясь издать лишний звук.

Мне, привыкшему к светлым, открытым пространствам из стекла и бетона, здесь не хватало воздуха. Вся моя работа помещалась в тонком серебристом корпусе ноутбука и смартфоне. Мне не нужен был этот мебельный пафос.

Решив, что пора избавиться хотя бы от визуального мусора, я поднялся с кресла и подошел к огромному книжному шкафу, занимавшему всю стену. Хотел взглянуть на сами книги, но заметил кое-что еще. На верхних полках пылились какие-то коробки.

Я подкатил стул, забрался на него и снял коробку. А как спустился, чуть не навернувшись, открыл ее. Внутри лежали разные папки и свернутые листы. Протянул руку, я вытащил одну из папок. А как открыл ее, руки сами собой замерли.

Внутри лежали листы плотной, фактурной бумаги. На первом же листе был набросок, выполненный углем. На меня смотрел старик, кормящий голубей. Линии казались живыми, дышащими. В каждой морщинке, в каждом штрихе чувствовалась невероятная глубина, динамика и талант. Настоящий, чистый, невымученный талант.

Я стал осторожно, словно величайшую драгоценность, перебирать листы. Там были акварели с видами дождливого города, пастельные зарисовки спящей Сони, когда она была еще совсем крошечной, карандашные портреты случайных людей в метро. Цветопередача, игра света и тени, анатомическая точность... Это не были любительские почеркушки, а работы настоящего художника.

Я перевернул очередной лист и замер. В правом нижнем углу стояла изящная, витиеватая подпись: «А. С.» — Анна Соколова. Моя жена.

И в эту же секунду мой мозг пронзила острая, пульсирующая боль. Чужая память, всколыхнувшись от визуального триггера, ударила меня наотмашь, вываливая из своих грязных недр очередное воспоминание Максима.

...Три года назад. Я возвращаюсь домой злой, после того как сорвалась сделка. В квартире пахнет растворителем и масляными красками. Я врываюсь на кухню. Аня сидит за столом, перед ней небольшой этюдник. Она увлечена, ее глаза горят, на щеке мазок синей краски. Она пишет пейзаж.

— Что это за вонь?! — вскрикиваю, сбрасывая куртку на пол.

Аня вздрагивает, кисточка выпадает из рук, пачкая скатерть.

— Максим, я... я просто... Соня уснула, и я решила немного...

Я подхожу вплотную. Меня бесит ее одухотворенное лицо. Бесит, что у нее есть свой мир, в котором его нет. Мир, где она свободна и талантлива.

— Ты решила развести грязь в моем доме?! — я с размаху бью рукой по этюднику. Деревянная подставка трещит, холст слетает на пол, смазываясь. Тюбики с дешевой краской разлетаются по всей кухне.

Аня вскрикивает, бросаясь собирать свое сокровище. Но я хватает ее за плечи, с силой встряхивая.

— Кому нужна эта мазня, дура?! Ты мать! Твоя работа — чтобы дома было чисто и жрать наготовлено! А ты строишь из себя богемную бабу! На чьи деньги ты купила это дерьмо?! На мои?!

Я собираю все ее папки, блокноты, кисти, безжалостно комкая листы. Она рыдает, умоляет не рвать, цепляется за руки, но я лишь отталкиваю ее.

— Еще раз увижу эту грязь в доме — выкину на улицу вместе с твоими кисточками!

Я уношу все в свой кабинет, складываю в коробку и прячу на шкафу, как трофей своей власти над ней.

Воспоминание оборвалось. Я стоял над столом, тяжело дыша, опираясь руками о стол. К горлу подкатила тошнота. Я закрыл глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Он не просто бил ее. Он методично, садистски выжигал в ней личность. Увидел, что у нее есть крылья, и вырвал их с корнем просто потому, что сам был ползающим в грязи червем, неспособным летать. Он отнял у нее то единственное, что помогало ей дышать в этой клетке.

Я открыл глаза и посмотрел на портрет спящей Сони. В моей голове возникла внезапная мысль. Я не могу изменить прошлое. Но, черт возьми, я могу построить для нее будущее.

Я резко вытащил телефон из кармана, открыл браузер и начал быстро вбивать поисковые запросы.

«Грузоперевозки срочно». «Вывоз старой мебели». «Профессиональные художественные салоны». «Магазин оборудования для студий».

Мои пальцы летали по экрану. Я действовал с той же расчетливой решимостью, с которой когда-то поглощал корпорации конкурентов. Только сейчас моей целью было спасение одной конкретной человеческой души.

***

Через полтора часа, когда Аня и Соня как раз должны были вернуться из поликлиники, квартира превратилась в филиал сумасшедшего дома. В прихожей стояли четверо крепких грузчиков в спецовках. Двери в кабинет были распахнуты настежь.

И тут щелкнул замок. Аня замерла на пороге, прижимая к себе Соню. Ее глаза расширились от неожиданности. Грузчики с кряхтением выносили в коридор разобранный на части стол из моего кабинета. За ним последовало кожаное кресло и мрачный диван.

— Максим... что... что происходит? — Аня прижалась спиной к стене, пропуская рабочих с тяжелой столешницей. Ее голос дрожал. В ее мире любые резкие перемены всегда означали катастрофу.

Я тихо подошел к ней чуть ближе. На мне была обычная белая футболка, уже немного испачканная в пыли. Улыбнулся и спокойно ответил:

— Все в порядке, Аня. Не пугайся, — я подошел еще немного ближе, останавливаясь на комфортном расстоянии. — Я решил сделать небольшую перестановку в кабинете. Появились кое-какие планы.

Она смотрела на меня, пытаясь прочитать мысли, но я искусно сохранял интригу.

— Какие планы? — тихо спросила она, нервно теребя ремешок сумки.

— Это сюрприз, — я подмигнул ей и взглянул на Соню. — Мышка, врач дал добро?

— Да! Сказал, что я здорова как бык! — гордо заявила дочь.

— Прекрасно. Аня, сделай мне одолжение, — я достал из кармана банковскую карту и протянул ей. — Сходите сейчас пообедать куда-нибудь. В ту итальянскую пиццерию за углом, например, которую Соня так любит. Потом сходите в парк, покатайтесь на каруселях. Погуляйте хорошенько.

— Максим, ты уверен? — Аня посмотрела на пластик, потом на меня. — Может, нужна помощь… с уборкой? Я могу все вымыть...

— Нет, категорически нет. У меня тут будет очень пыльно, шумно, и вообще — мужские дела. Идите отдыхать. И, — я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — пожалуйста, не возвращайтесь раньше пяти часов. Дайте мне время все закончить.

Она неуверенно кивнула, взяла карту и, все еще с тревогой оглядываясь на опустевшую комнату, увела Соню обратно на улицу. Как только за ними закрылась дверь, начался второй этап моего плана.

Я взял тряпку, ведро, швабру и лично выдраил всю комнату от потолка до пола. Снял эти ужасные шторы, открыв огромные окна, выходящие на солнечную сторону. Без мебели комната внезапно показалась в два раза больше, наполнилась светом и воздухом.

Вскоре послышался звонок в дверь. Приехала вторая служба доставки. На этот раз из специализированного магазина для художников и мебельного салона.

Я перетаскивал тяжелые и легкие коробки сам, не пуская курьеров дальше коридора. Считал это своим долгом. Работал до седьмого пота, вскрывая картон, собирая конструкции, расставляя предметы по своим местам, сверяясь с планом в голове.

Я превращал бывший кабинет в изящную мастерскую.

***

Время близилось к половине пятого. Я стоял посреди комнаты, вытирая руки бумажным полотенцем. На мне не было сухого места, футболка прилипла к спине, мышцы ныли от физической работы. Но, оглядывая результат своих трудов, я чувствовал такое пьянящее удовлетворение, какого не испытывал никогда в жизни.

Комнату было не узнать. Светлого, теплого весеннего солнца здесь было столько, что с непривычки резало глаза. На окнах теперь висла легкая белая тюль. Прямо по центру, там, где раньше стоял подавляющий стол, теперь возвышался великолепный, профессиональный студийный мольберт из светлого бука. На нем я уже установил белоснежный холст, от которого исходил едва уловимый, свежий запах хлопка.

Слева от окна стоял новый рабочий стол — эргономичный, с регулируемым наклоном столешницы. Я лично распаковал и разложил на нем идеально ровными рядами коробки с профессиональной сухой и масляной пастелью, наборы акварели, скетчбуки с бумагой разной плотности и керамические палитры.

Справа, на изящном передвижном столике-этажерке, выстроились десятки блестящих металлических тюбиков с лучшими масляными и акриловыми красками. В стеклянных банках стояли кисти — от самых тонких, колонковых, до широких щетинных флейцев.

В углу расположилось удобное, мягкое кресло кремового цвета и небольшой торшер с лампой дневного света, чтобы можно было отдохнуть в тишине. В комнате пахло свежим деревом, льняным маслом и новой бумагой. Это был запах творчества. Запах свободы.

Я подошел к новому столу. В самом центре аккуратно положил ее старые, спасенные с антресолей папки. Одну из них я раскрыл, оставив на виду тот самый рисунок спящей Сони.

Я опустился в новое кресло в углу, вытянул гудящие ноги и глубоко вдохнул этот новый запах. До их возвращения оставалось около получаса.

Интересно, как она отреагирует?

Я прокручивал в голове десятки сценариев. Вспомнит ли она ту боль, когда Макс ломал ее кисти? Испугается ли этого подарка, посчитав его очередной изощренной манипуляцией? Или, может быть, она просто расплачется от того, что кто-то наконец-то заметил ее саму, а не удобную функцию жены и матери?

Мои руки непроизвольно сжались на подлокотниках кресла. Я так хотел увидеть ее глаза в тот момент, когда она переступит порог этой комнаты. Хотел увидеть, как расправятся ее крылья, которые я сегодня достал из пыльной коробки на шкафу.

Тишину квартиры разорвал щелчок поворачивающегося в замке входной двери ключа. Они вернулись. Я резко вскочил с кресла.