Глава 16

– Да хорош тебе! Я может и профан всего, что касается детей, но отзывы-то в состоянии почитать! – возмущается и плавно выворачивает руль.

Я улыбаюсь. После того вечера, когда он остался у нас готовить рогалики с сахаром и корицей, мы словно шагнули на новую ступень общения. Обоюдная насторожённость отошла на второй план, резкость сама собой выветрилась из общения. Мы будто сплотились. Когда Адам увидел стопку размноженных документов и понял, что я отдаю их ему вместе с копией свидетельства о рождении Анюты, он некоторое время просто молчал, весь бледный листая черно-белые страницы. Никогда я не видела такого выражения лица у него раньше.

Я уловила в темных глазах невысказанный вопрос, когда мужчина посмотрел на меня. Но Адам не решался его задать. Поэтому я спокойно и без эмоций заметила:

– Да, все было очень серьезно. Разновидности этого заболевания бывают разные. У Ани порок был несовместимый с жизнью. Если бы операцию не провели сразу после рождения… – выговорить страшные слова я не смогла. Лишь сомкнула ладони, – врачи давали неутешительные прогнозы. Но шанс был. Мы счастливчики. Мы не отказались от него. Второй шанс выпадает не каждому.

Адам молчит. Вообще Адам молчит редко. И чаще всего это зловещее молчание. А здесь… нечто иное. Скорбь, неверие, осознание, принятие… да, очень сложно это принять. Очень сложно.

– Ты хотел знать, поэтому я…

– Спасибо тебе, – опускает взгляд на копии, ему необходимо все это ещё раз переварить. Даже не хочу знать, что творится сейчас у него в душе. Я все это уже пережила. В многократно усиленном режиме… больше проходить через весь этот ужас не рискну. Пусть Адам сам справляется со своими чёрными топящими эмоциями. В этом я ему не помощник. Тяжелые болезни – это очень страшно, ужасное горе. Когда болеют дети – ещё страшнее.

– Я оставлю тебя ненадолго, – хочу ещё добавить «приходи как оклемаешься», но чувствую что это будет слишком, он и так сидит никакущий.

– Буду благодарен, – охрипший голос заставляет сердце сжаться. – Юля! – окликает уже в дверях. – Ты когда рожала, уже знала, что так будет?

– Да. Обычно врачи советуют прерывать беременность при таком раскладе, но в моем случае все стало известно слишком поздно. Но даже… если бы узнала вовремя, то я бы, скорее всего, не решилась на аборт…

– А мы скоро приедем?! – Анюта улыбается все утро. Когда услышала, что Адам позвал нас в детское кафе, запрыгала от радости.

– Приедем скоро, – строго замечает Адам. – Но нам в любом случае ещё на заправку заезжать. Перед вами не успел, сорян.

Мужчина ловит мой строгий взгляд и отвечает извиняющимся тоном:

– Я и так фильтрую, Юль.

Лёгкий смешок вырывается из его груди, когда я закатываю глаза. Фильтрует он, ага, как же.

На автомате проверяю телефон. Лёша не звонил, не писал. В тот вечер, когда мы ездили к врачу и пропустили приём, после ухода Адама я позвонила сама. Хотела сказать все, что необъяснимо тяжёлым грузом упало на душу. Но Лёша не ответил. Лишь прислал короткое смс после того, как сбросил мой звонок: «с налоговиками на переговорах».

Я раздраженно перевела взгляд на настенные часы в кухне. Переговоры. В такое время. Конечно. Интересно, где они «переговариваются»? В бане? Или в ресторане? Мне только кажется, или раньше он находил для меня больше времени? Лёша перезвонил лишь на следующий день, но я сбросила вызов и отправила лаконичное сообщение:

Я: «Занята».

Лёша: «Когда освободишься?»

Я: «Как получится».

Ещё один вызов от него остался неотвеченным и на следующий день. Если ему хочется воспринять это, как каприз – это его личное дело. У меня просто нет желания общаться. Потому что придётся обсуждать то, что у нас происходит. Когда я пыталась это сделать, он оказался не готов: вовсю веселился с налоговиками. А теперь не готова я. Потому что все намного серьёзнее, чем мне бы хотелось. И нужно понять, на чем строить разговор. Потому что… как сейчас – меня больше не устроит.

– Смотри, что покажу, – Адам открывает приложение на телефоне и протягивает его Ане. А я мельком успеваю заметить вытянутый прямоугольник ярко-зелёного цвета на чёрном экране. – Это бак машины. Вот это – уровень бензина. Бензин переливается из колонки и наполняет бак. А мы можем это проследить.

– Смотри-смотри, – оживлённо реагирует Аня и пальчиком касается экрана. – Он там плещется!

– Да, – улыбается Адам. – На, наблюдай. Только крепко держи, пожалуйста.

– Я не уроню, – дочь успевает наигранно насупиться.

Ну а что? Просто так мы в театральную студию ходим?

Аня восхищённо наблюдает за экраном. Понятия не имею, с чего такой восторг. Может, цвет красивый у воображаемой жидкости? Неоново-зелёный.

Как только со всем покончили, я отмечаю, что Адам протягивает две сторублёвые купюры заправщику. Я не водитель. На самом деле, на заправках почти не бываю. Но мы несколько раз заезжали с Лёшей, и ни разу он не оставлял чаевые. На моей памяти папа оставлял монетки. Но точно я не припомню. Почему-то поступок Адама особенно ярко вписался в мозг.

– Что? – косится в мою сторону.

– Ничего.

– Мам, – долетает тихий шепот с заднего сидения. Бустер Адам поставил туда безропотно. Не спрашивая. Приехал уже во всеоружии. – Я в туалет хочу.

Я вздыхаю. Говорила же: марш в туалет перед выходом. Но нет же. Анютка у меня упрямая, как не знаю кто. Хотя чего уж там. Знаю, конечно.

– Сейчас от колонки отъедем, у здания припаркуемся. И вперёд, – смеётся Адам. – Я так понимаю, мне нужно увеселительные мероприятия разыскивать вблизи общественных туалетов.

– Очень смешно, – улыбаюсь ему в ответ. И… невольно засматриваюсь. На уверенные движения, твёрдый насмешливый взгляд, красивое лицо, губы, которые когда-то дикими глотками неудержимо отпивали мою душу… Адам внешне совсем не изменился. Все такой же притягательный. Такой же смелый, дерзкий, развязный. В глазах пляшут чертята. С ним так легко и комфортно, и обиды прошлого просто растворились куда-то. А мы как старые знакомые: по-настоящему рядом ничего не держит, но и отдаляться не хочется.

– Что тут за баки, я не пойму, – недовольство в голове Адама удивляет.

Пытаюсь проследить направление его взгляда и тоже вижу три больших красных бака у здания.

– Идите, я сейчас.

Наконец-то выйдя из кабинки и помыв руки, мы прошли в общий зал, где нас ждал Адам, засунув пальцы в карманы джинсов. Мужчина всегда одевается, как ему удобно: косуха или жилетка. Рваные джинсы, кеды или кроссовки, толстовка, а то и просто футболка в плюс двенадцать – всё это доказывает, что Адам не скован дресс-кодом даже на работе. Даже в холодную погоду…

– Ну? Все в порядке. Успели?– он откровенно над нами смеётся. И правильно делает. Будь я на его месте, точно так же сказала бы.

– Там так грязно, – Анюта морщит носик. Она не слишком жалует подобные общественные места, но делать нечего.

– В смысле – грязно?! А ну-ка.

Широким шагом он направляется вперёд и скрывается за дверью. Спустя полминуты выходит с недовольным видом и торопливо роется в телефоне.

Спустя пару секунд Адам оказывается в эпицентре внимания, а лицо девушки-кассира и вовсе становится белым, как полотно.

– Так. Я не понял. Что за беспредел на четвёртой точке? – зажимает телефон между ухом и плечом, с ходу начинает кого-то отчитывать, параллельно берет Аню за руку, а меня мягко придерживает за талию и ощутимо подталкивает к выходу. – Какие-то баки стоят непонятного вида, – зло смотрит за угол. – Перелив, что ли?! Я тебе за бодягу голову снесу! Че за фигня?!

Собеседник что-то отвечает, но Адам начинает злиться ещё больше.

– Значит так. В течение недели я проедусь повторно по всем объектам. Молись, чтобы я не нашёл ни одного недостатка. А сюда ты приезжаешь лично. Сейчас же. И либо вылизываешь туалет до блеска сам, либо следишь за его состоянием и поручаешь ответственным быстро привести его в порядок. Я всем этим должен заниматься?!

Мы с Анюткой удивленно переглядываемся. Эм… свои догадки формулировать не тороплюсь…

– Достали, а! Ну ничего никому доверить нельзя. Надо поувольнять всех к чёртовой…

– Адам!

Ноздри его раздуваются, губы плотно сжаты.

– Ну совсем уже офигели! – возмущённо ругается и разводит руки в сторону. И кивает на машину. – Поехали. По телефону буду их всех кошмарить! Не, ну это вообще!

Мы стоим у входа. Дружно отодвигаемся и пропускаем мужчину в здание. Я случайно заглядываю в его лицо и замираю.

Это папин друг. У него частные лаборатории, он сотрудничает с рядом клиник по городу и области, в том числе и в вопросах транспортировки анализов.

Он бросает мимолетный взгляд в нашу сторону, спотыкается и неожиданно… останавливается. Делает шаг в мою сторону.

– Юляш, привет! – добродушно восклицает.– Сто лет тебя не видел! – тянет с акцентом.

Преувеличивает. Всего лишь пять. После того, как я переехала от родителей, а папа заявил, что я больше ему не дочь, я мало встречала общих знакомых.

– Здравствуйте, дядя Зураб. Да… – и правда, много воды утекло с тех пор. А я вдруг не знаю, что ещё сказать. Удивлена, что он вообще со мной разговаривает, да ещё и так радостно, как будто действительно счастлив меня видеть.

– А это кто с тобой, Юляш? – опускает взгляд на Аню, вцепившуюся в руку Адама, потому как он к ней ближе. – Калишвили? (Прим автора: «дочь» в переводе с грузинского).

– Да, дядь Зураб, это доченька моя. Аня.

Он присаживается на корточки и долго внимательно вглядывается Ане в глаза. Я вижу, что ей некомфортно, да и Адам заметно напрягается, но ничего не предпринимаю, просто жду, когда он обратится к дочери. Он ничего плохого ей не сделает.

– Привет, дочка, – последнее слово из уст этого мужчины режет по живому. Они с отцом близкие друзья. И семьи наши собирались по праздникам. – Как ты на маму похожа. Одно лицо. А большая-то уже какая.

Аня рассматривает его с интересом, но отвечает лишь одним словом:

– Привет.

Дядя Зураб поднимается и переводит взгляд на Адама: ждёт, пока мужчина представится или как-то обозначит своё присутствие возле нас с Анютой.

Я поздно спохватываюсь и волнительно сообщаю отвлеченную информацию:

– А это наш друг.

– Адам, – Адам опережает меня и выбрасывает вперёд руку для приветствия. Ещё больше удивляет то, что дядя Зураб, ниже на две головы Адама, уверенно называет своё имя в ответ и отвечает на приветствие. Если бы он был негативно настроен, если бы посчитал ниже себя, если бы не захотел – он бы никогда не пожал протянутую руку.

– Юляш, – вновь поворачивается ко мне папин друг. – А вы с отцом совсем не общаетесь?

Он не может не знать ответа на этот вопрос. Скорее всего, хочет сделать свои собственные выводы из моей реакции. Но я про папу никогда плохого слова не скажу. Тем более постороннему. Пусть я не все усвоила из уст отца, но он меня воспитывал правильно.

– Совсем не общаемся.

– А со здоровьем калишвили? Все нормально? – уточняет чуть ли не шепотом. – Болезнь отступила?

По позвоночнику медленно ползёт озноб. Вдруг становится зябко. Откуда он знает? Точно не от мамы… совершенно точно…

– А откуда вы знаете?

– Так Гоша мне ещё тогда звонил, просил посоветовать хорошего хирурга. Он чуть ли не весь город на уши поднял.

Дыхание внезапно замирает. Я не могу пошевелиться. Такое чувство, что легкие наполнены раскалённым песком – так сильно жжёт изнутри. Папа сам… обзванивал знакомых? Неужели мама на него повлияла? Но… его бы никто не смог заставить делать то, что ему неприятно. И если он звонил друзьям, значит, это было его собственное желание.

Я искренне пять лет верила, что ему на меня совсем наплевать. И что все то, чем мама мне помогает, на самом деле стояло ультиматумом. Во всяком случае, это всегда подразумевалось с ее слов.

Опускаю глаза, надеясь, что дядя Зураб не заметит влажный блеск обжигающих бесконтрольных эмоций.

Он, несмотря на своё громкое заявление и обвинения, пытался найти хорошего специалиста?

– Юля, а работаешь все там же? В журнале?

Глаза мгновенно высыхают. Я даже подаюсь немного вперед. Ну этот-то вопрос мама точно вряд ли обсуждала на посиделках с друзьями.

– Да. Я там несколько лет была внештатным сотрудником, работала удаленно. Теперь в издательство езжу. А вам и это известно? – жду ответа. Но его все нет. Мужчина не спешит отвечать. Тогда я сама уточняю. – Тоже папа спрашивал?

– Нет, там иначе было. Он хотел поднять связи, чтобы тебя взяли, но ты уже и сама устроилась. А ты что, не знала, дочка?

Комок застрял в горле и теперь мешает говорить. Все, на что меня хватает – коротко мотнуть головой.

– Юляш, ты б с отцом поговорила. Не дело это – столько лет обижаться.

Вот так, наверное, это и выглядит со стороны. Папа старался, переживал. А я неблагодарная. Отца опозорила, да еще и обижаюсь. Но… это было так горько и больно, услышать от него страшные слова: не дочь ты мне больше. Рассказала я о беременности сначала именно ему, а не маме, потому что доверяла ему и считала, что он меня поддержит всегда, даже если я ошибусь. Он был для меня непререкаемым авторитетом. А он… он так легко от меня отказался. Перечеркнул все, что было в нашей семье.

Мне казалось, я знаю, почему он так легко это сделал, но в глубине души было противно признавать правду: я ему никогда не была нужна по-настоящему. Только мама. Хотя раньше казалось иначе. Я думала, что он меня любит. Дорожит мной. Счастлив, что у него есть я. А оказалось, что нет. Один промах – и вот уже есть повод отречься от дочери. И никто его не осудит. Тогда мне безумно безнадёжно хотелось, чтобы мама от него ушла. Чтобы разорвала с ним любую связь. Потому что он меня предал. Предал семью и наше общее доверие. Да, я правда ошиблась, но я даже подумать никогда не могла, что он вычеркнет меня из своей жизни. Родной человек просто отвернулся в трудную минуту. А он был мне так нужен… я его очень любила. Он был для меня идеалом. А стал чужим.

Да, я желала, чтобы мама ушла от папы. Это было очень эгоистично, знаю. Но боль от предательства отца проехалась по мне во много раз сильнее равнодушия Адама. Неизвестно, что меня подкосило больше: безответное чувство и щепетильное положение или потеря одного из самых близких людей в моей жизни. Я знала, что финансовая помощь от мамы – это участие отца. Столько раз я представляла, с каким неудовольствием и раздражением он дает маме деньги, как противно было от мысли, что сама я оказалась круглой идиоткой и даже вздохнуть не могла свободно, бросив отцу в лицо его деньги, потому что они были мне нужны. Я себя очень плохо чувствовала, особенно в первые месяцы беременности. Сменила две работы, а мама постоянно ругала меня за «лишнее» рвение. На работу меня брать не хотели никуда. Конечно, позже, как оклемалась, там уже и живот гордо выпирал из-под одежды…

Мне очень повезло в тот период устроиться в издательство удалённым сотрудником. Я думала, что я сама этого добилась. А оказывается… ещё неизвестно, так ли это на самом деле.

– Нам пора идти, дядя Зураб. Очень рада была повидаться. Передавайте привет… – не успеваю назвать имя его супруги.

Глаза папиного друга излучают тепло:

– Конечно. Обязательно передам.

Спустя пять минут мы уже выдвинулись в направлении нашего первоначального плана.

Меня бьет мелкий озноб. Неожиданная встреча выбила из себя. Руки дрожат, а внутри холод. Неожиданно вскрылись старые раны. Почему их так много? Почему они все ещё кровоточат? Почему я такая дурочка? Давно бы уже отпустила и перешагнула, но нет. Не верю до сих пор, что кроме мамы у меня никого нет. А зная нашу с ним предысторию… от этого еще безнадежнее…

Об отце вспоминать особенно больно. Я давно уже не беру у мамы его деньги. Зарабатываю сама. А получается, что он и к этому приложил руку? Зачем? Ему же на меня плевать. Есть только один человек на земле, к которому папа всегда прислушивается – мама. И мама ни разу не дала мне понять, что происходит. Она позволила мне думать, что отец даже не в курсе происходящего со мной.

– Юль, – на мои дрожащие пальцы внезапно опускается тёплая ладонь Адама, а я отдергиваю руку, как от кипятка. Не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Господи, как я хочу побыть одна. Быстро стираю со щеки неуместную слезинку и отворачиваюсь к окну. Меня уже просто колотит от эмоций. Пусть я сама виновата, но вспоминать эту горькую фразу до сих пор без содрогания не получается:

«Не дочь ты мне больше». Вторая слеза все же уверенно обжигает кожу, но я упрямо стираю и ее, поджав губы. Не могу успокоиться. Хорошо, что Аня сидит сзади и подпевает песенке по радио. И не видит мое лицо.

– Кто это был? – сухой вопрос долетает будто издалека. Адам наверняка уже все понял, просто видит мое состояние и не знает, как себя вести. А я все никак не могу взять себя в руки и унять внутреннюю дрожь.

– Друг папы.

– Вы давно не общаетесь с отцом?

– Давно. Адам, ты можешь притормозить минуты на три? Пожалуйста. Я воздухом подышу.

– Давай сделаем иначе. У меня появилась другая идея.

– Какая?

– Узнаешь по ходу дела. Ни в какое кафе сегодня мы не поедем.