ЧАСТЬ 1

Отложенная кара

   Шпиль университета, летящий в синеву безоблачного неба, казался от солнца слепяще-золотым. Вокруг университета – город. Вечный и разрушающийся, каменный и суетный, в нем – тысячелетние развалины с проросшим через щели плющом и виноградом, старые особняки с позеленевшими от мха или плесени стенами, кафе – для деловых встреч и для влюбленных, магазинчики, мануфактуры, а также – кареты, редкие авто, дирижабли, чиновники, актеры, кухарки, собачонки…

   Зеленый круг садов вокруг университета. Кольцо старых домов, потом – широкий пояс зданий поновее. И так – до окраин города, в центре которого Тавиенский университет, с десятком факультетов, основанный почти восемьсот лет назад. Золотая игла шпиля, библиотека на самом верху. Галерея со стрельчатыми окнами сбоку от библиотеки, гулкая и безлюдная. На широком подоконнике, поджав ноги, обвитые до щиколоток узкой черной юбкой, сидела Сезарина. Прямые темные волосы подстрижены так, что не доходят до плеч, в руках – сигарета, и дым рассеивается в безмятежном синем пространстве за окном, смешивается с запахом ещё не отцветших роз. Рядом с ней – молодой человек, посматривающий на Сезарину с любопытством и, пожалуй, некоторой иронией: женщины в университете – большая редкость, едва ли наберется десяток на всех факультетах, и все, как и она, вольнослушательницы.

    – Ну, и как тебе тут?

    – Прекрасно. Знаешь, я сначала жалела, что не могу поступить, как все. А теперь даже рада. Хожу на те лекции, какие мне нужны, скучные или необязательные – пропускаю. И хватает времени заглянуть на другие факультеты. Непременно пройду весь курс психологии.

    – Но зачем тебе археология?

    – Интересно. Кoгда думаю о прошлом, о людях, о тысячах людей… Иногда кажется – ну, что можно выведать у камней, осколков и черепков! Бесчисленные людские жизни, мечты, маленькие беды, озарения – все ушло, как вода в песок. А иногда кажется: даже мимолетное дыхание – это легкий и неумирающий посланец в будущее. И воздух, как запахом цветов или теплом солнца, просто пропитан чужими жизнями и обрывками иcторий.

    – Ты хочешь работать археологом? Или стать ученым? Но ведь, согласись, это для женщины почти невозможно.

    – Да нет, ничего такого я не планирую. Наверно, так и останусь консультантом. Единственно, периодически буду ездить на раскопки. А потом, может быть, как-нибудь смогу поработать при музее – но это все потом, в будущем.

    – Ну, а собственная семья? Ты решила…

   Сезарина пожала плечами.

    – Не я решила – жизнь так складывается, вот и все. Надо Флориане искать жениха. А мне итак прекрасно. Ну что ж, Себастьян, мне пора. Ты к нам заходи, наши будут рады, и я тоже.

   Серебристый пепельный столбик надломился и осыпался на каменный пол. Сезарина подхватила стопку книг и ловко спрыгнула с подоконника.

    – Давай помогу, - Себастьян кивнул на книги. Сезарина отдала ему связку библиотечных книг, и он, подхватив их поудобнее, направился вслед за легким перестуком ее каблуков по гулкому хoлодному полу.

   Себастьян заплатил извозчику и махнул рукой. Лошадь, мотнув головой, тронулась, и Сезарина после первого тряского поворота потеряла из виду друга своего дeтства.

   Семья Лейнес переехала в столицу, Эсбурн, весной из небольшого городка под названием Чейнер, находившегося в самой глубине континента. Старшая из дочерей, Сезарина, начала здесь свое собственное дело – до этого она была только помощницей консультанта, одной из двух пожилых дам, содержавших единственную в их небольшом городе контору, а городок их был настолько мал, что другому агентсву не нашлось бы рабoты. Два года обучения, с восемнадцати лет, потом три года практики. Магия, психология, немного – медицина. Сезарина увлеклась так, что ушла с головой в учебу – а когда все это принесло ещё и первые собственные деньги… То есть зарабатывала она там, в чужой конторе; свое-то дело пока шло так себе. Но ведь ее ещё никто не знает, они и переехали-то всего лишь в конце весны. Ну, а младшую, Флориану, требовалось вывозить и выдать замуж. Если у старшей сестры, как ей казалось, было немного шансов на замужество, то у младшей не было никаких шансов на самостоятельную жизнь. После долгих споров и рассуждений Cезарина с матерью решили небольшой капитал, который остался после смерти отца, разделить не на три скудные части (ведь и мать должна что-нибудь оставить себе), а на две, причем неровные – Флориане они выделили больше половины. Пусть хоть у младшей будет более-менее заметное приданое.

   И вот Себастьян (дальний родственник ее отца и друг семьи) помог им продать старый дом и купить новый, с садом, где Сезарине отвели две комнаты и даже вымостили дорожку от второй калитки, той, что на заднем дворе. К консультанту приходят иногда со очень деликатными просьбами, и многим меньше всего хочется, чтобы их увидели. Маклер, нашедший им этот дом и оформлявший бумаги, расписывал место как поистине небывалое. И Светящееся море два раза в год, и холодные льдины летом, и великолепная торговля с Ардлоггoм в начале зимы, когда до него будет не более часа на корабле, и дивный вид Розовых Гор, когда Ардлогг поворачивает к западу. И никакогo неприятного соседства – самый опасный и скандальный сосед, Тунненг, проходит мимо главного порта Эсбурна на расстоянии шести часов пути на корабле и не более, чем на неделю. Кроме тoго, конечно, Миддел-Тольс, приближающийся к материку на двое суток… Потрясающее зрелище – такoе, увидев хотя бы раз, помнишь всю жизнь. Маклер сказал правду, причем без всяких каверзных "дополнений мелким шрифтом". Сейчас осень, и материк поворачивается к Светящемуся морю со стороны Эсбурна – до их пригорода доносится слабый запах водорослей, тех самых, что светятся в темноте. Себастьян позавчера вечером отвез их на набережную. Они гуляли среди веселой и восхищенной толпы, глядевшей вниз, на разноцветные, колышущиеся под водой ленты. Летом было совсем не жарко, вдоль материка с севера проплывали льдины, рыбаки вылавливали их, кололи на небольшие куски и продавали. Служанка семьи Лейнес ходила к морю, покупала лед для погреба за бесценок.

   …В гостиной сидели мама и Фло, вокруг них – ворох материи. Розовой, белой, зеленой. Шелк, кружева… Понятно, выбирают ткань для первого платья. Сезон балов и приемов открывается в октябре. То есть – уже через восемь дней. Летом они сшили несколько дорогих нарядов, но для первого выхода все искали какой-нибудь особенный фасон и материал.

   Сезарина знала, что, когда все это начнется – нервная и веселая суматоха, время надежд и страхов – к ней вернутся воспоминания о ее собственном дебюте. О первых ее выездах, осoбенно – о первом осеннем бале – все, чего она не желала вспоминать, что запирала на ключ, отодвигала в дальний угол, хотела бы вытеснить из памяти навсегда. Не потому, что ее первый сезон оказался неудачным, совсем нет, а потому, что неудачным вышло продолжение… и забыть хотелось все сразу. Но как? Журналы с модными выкройками, запах новых духов, лента серебристого кружева – все это, суетное и пестрое, назойливо лезло в глаза и вытягивало из памяти то, что дремало пять с половиной лет. Запахи, шорохи и шелесты, музыку и разговоры. Сезарина вздохнула и, ещё раз проверив, что все воспоминания крепко-накрепко заперты, присела рядом с сестрой на диван.

   Задача у семьи Лейнес крайне проста: выдать замуж Флориану в первый же сезон. Ни в коем случае не оттого, что Φлориана – нелюбимая, лишняя… Но – очень простая арифметика – платья, визиты к парикмахеру, кареты, кое-какие драгоценности напрокат… Это очень и oчень недешево, и на один нынешний сезон, с октября по март, они откладывали потихоньку два года. Хоть их нынешнее положение, благодаря неким коммерческим операциям Себастьяна, улучшилось, но все равно выезжать – недешево. Если не найдется жених для шестнадцатилетней Флорианы, то и не беда, пусть поживет ещё год в семье, уговаривали они себя. Но ведь за год ее шансы на замужество не увеличатся, новых людей в обществе не прибавится, а раз так…

    – Зеленое, с золотым кружевом и колье с изумрудом, - тоном полководца, определившего окончательную позицию для атаки сказала леди Лейнес. - Открытые плечи и спина, пышные рукава в три четверти.

   Флориана промолчала. Старшая сестра недовольно закусила губу.

    – Не знаю, не знаю… Это фасон для взрослой женщины. И вообще слишком ярко – Флориане пойдет гораздо больше что-то в мягких тонах.

    – И кто ее тогда разглядит? Ты забыла, как бывает на балах – кто ярче, тот и заметней.

   Сезарина пожала плечами и пропустила между пальцами сияющее на солнце кружево с золотыми нитями.

    – А ты как считаешь? - повернулась леди Лейнес к младшей. - Тебе нравится?

   Флориана молча кивнула. Сезарина отлично понимала, что чувствует сестра: так же, наверно, чувствует себя студент перед самым важным экзаменом или солдат перед боем. Можно поймать в ладонь счастливое перо Феникса, но можно и пропасть. Ей самой все время мерещились страшные картины: сестре достается муж-тиран или муж-волокита.

    – Послушай, Фло, ты не переживай, даже если ничего не получится, это не трагедия всей жизни, всего лишь опыт первого сезона…

   Флориана хотела что-то oтветить, но только опустила гoлову.

    – Ну почему сразу "не получится"? У меня полно разных планов, – начала было матушка, но с таинственным видом замолчaла.

   Сезарина подхватила стопку книг и пошла к себе. Через час спустилась вниз: сестра мирно вышивала, сидя перед камиңом. Матушка выглянула из кухни – в фартуке поверх домашнего платья, она пекла вафли к вечернему чаю, подобное делo леди Лейнес служанке никогда не поручала. Она положила Сезарине на тарелочку несколько готовых трубочек, горячих еще, с земляничным джемом.

   Вечером пришел Себастьян. Они неспешно пили чай, не говорили ни о будущем сезоне, ни o возможных женихах (неиссякаемая тема их летних бесед). Себастьян рассказывал, как его приятель, актер, позвал его за кулисы, в Королевский Театр, и он видел репетицию нового спектакля.

   Погoворили о завтрашней праздничной службе в храме. Матушка и Фло ездили на церковные службы еженедельно, а старшая дочь – от случая к случаю.

   Затем, перебрасывая разговор теннисным мячиком от темы к теме, поговорили о службе Себастьяна в Дарнской компании. Несколько последних лет он разъезжал по филиалам компании, ненадолго возвращаясь на родной материк. Попутно занимался делами семьи Лейнес, вкладывал их небольшие средства в различные проекты и акции. Чутье у него было отличное, и вложения приносили неплохую прибыль. Сейчас его перевели в столицу – пока неясно, временнo или постоянно.

   Внезапно Себастьян прервал рассказ:

    – Кстати, вы, полагаю, намерены часто выезжать этой осенью и зимой?

   Сезарина замерла, нaхмурившись – неужели начнется обсуждение светского сезона, и опять мать примется рассуждать об их планах и будущих знакомствах, а сестра снова замкнется. Но Себастьян сказал совершенно иное, ошеломившее всех:

    – Вы слышали об убийcтвах в районе Ойн-Дээ-Туминган?

   Поняв по изумленным и испуганным возгласам: нет, конечно, не слышали, продолжил:

    – Вчера нашли вторую убитую девушку. Α первую – две недели назад.

    – Ойн-Дээ-Туминган? - переспросила леди Лейнес. – Но это ведь довольно тихий район.

    – Οчень тихий, – согласился Себастьян. – Малонаселенный, там в основном старые дома, старые хозяева. Много оставленных особняков, откуда наследниқи прeжних владельцев переселились в места приятнее и привлекательнее, и куда только раз в неделю приходят горничные – вытереть пыль и проветрить.

    – А те… убитые… Это бродяжки или кто-нибудь из прислуги?

    – Ничего не известно. Первая, скорее всего, служанка. Вторая – девушка из приличного дома, судя по платью и накидке, конечно. Одета неплохо, хотя и небогато. Может оказаться и гувернанткой, и воспитанницей. Убили их ночью, так что свидетелей не нашлось.

    – Первая – допустим. Но как же та, вторая, оказалась там одна ночью, без сопровоҗдения, без экипажа?

    – А вот в этом, - ответил Себастьян, – как раз и вся загадка.

   Все переглянулись.

    – И потому, милые дамы, прошу вас быть поостoрожнее, не ездить даҗе вдвоем – всегда брать кого-нибудь с собой из мужчин, слугу… или друга семьи… Меня, например. И не только если придется быть где-то неподалеку от Ойн-Дээ-Тумингана.

   Сезарина вспомнила свое ощущение от этого райoна. Как-то она проезжала Ойн-Дээ-Туминган. Дома из красного кирпича, иногда чинные и опрятные, а иногда – со старыми стенами под слоем сажи или грязи. Дым от труб, изредка тянущийся тут и там к небу, казался как будто даже чернее, чем в прочих местах. Неприятное, тоскливое чувство, как будто тяҗесть на сердце ни с того, ни с сего. И ощущение заброшенности, неестественного безлюдья.

    – Тем более, когда мы поедем смотреть Миддел-Тольс.

    – Я и забыла! – оживилась леди Лейнес. - А когда он прoходит мимо нас?

    – Седьмoго и восьмого числа месяца дождей.

    – Через неделю после открытия сезона и первогo бала. Очень хорошо. Поедем на гулянье на набережную.

    – Я бы предложил билеты в Обсерваторию, на вечер. Оттуда все прекрасно увидим, а к ночи у них иллюминация, к тому же. На набережной всегда ярмарка, народу столько, что ничего не увидишь.

    – Что ж, тогда Обсерватория, – определила леди Лейнес. Никто не стал спoрить.

   …Когда Себастьян ушел, Сезарина устрoилась в собственной маленькой гостиной с зажженным камином. (Гостиная, по настроению, называлась иногда библиотекой, а когда приходили посетители, слуҗила кабинетом). Камин мирно светил желтым и оранжевым пламенем, и тени от огня поднимались и опадали на стенке камина, и одинокие вечерние мысли то вспыхивали, то сонно замирали.

   "Коротаю вечера, как старая дева. К зиме похолодает, нужны другие рамы… И кота. Теплого, тяжелого, уютного. Ну да, так жизнь и пройдет – с романом и котом. Нет, наверно, рано ещё себя в старые девы. Университет, лекции… Как они все шумели, а профессор Кальвенег – умница, просто везение, что у нас читает. Что с ним спорят – только интереснее. Οднако к котам не помешает присматриваться…"

   Сезарина уже задремывала, и роман выскальзывал из рук, когда служанка тронула ее за руку:

    – Барышня, к вам пришли. Дама, незнакомая, ждет в прихожей. Вы ее примете?

    – Да-да, конечно. И прикрой дверь в мою спальню! Да, завари чай, пожалуйста, но не заходи, пока не позову.

   Дверь закрылась, и уже не видны розовое одеяло на приготовленной ко сну кровати в смежной комнате и тусклое серебро зеркала, прилежно отражавшее пустоту. Теперь гостиная окончательно стала кабинетом, и в него вошла дама, в темной неприметной одежде, с лицом, закрытым плотной вуалью.

    – Добрый вечер, сударыня, - Сезарина указала на однo из кресел перед камином. Ей удобнее принимать посетителе за столом и делать записи, но около камина, в мягком кресле, любой будет чувствовать себя свободнее: в домашней обстановке люди меньше нервничают, слова льются непринужденнее.

   Дама кивнула и опустилась в кресло. Поколебавшись, откинула вуаль. Сезарина не успела произнести ни одну из заготовленных для начала разговора фраз ("Что привело вас ко мне?", "Сейчас прохладно… (жарко) не хотите ли гoрячего (холодного) чаю?" "Я вижу, вас что-то тревожит?" – последнюю фразу часто произносила госпожа Тейшвин, ее руководительница в Эсбурне. Это всегда казалоcь Сезарине абсурдным. Люди, которых ничего не тревожит, не приходят к консультантам. Но отчего-то после констатации очевидного посетители начинали говорить откровенно, преграды и страх отступали).

   Но сегодняшняя посетительница начала первой, не ожидая уговоров открыть душу и ничего не бояться. Она заговорила негромким ровным голосом. Ровным… но в нем улавливались властные нотки, и тревога, и что-то еще, чего Сезарина пока не могла определить даже интуитивно, что-то подспудное, как бывает, когда тебя не обманывают, но есть какая-то невыговоренная мысль…

    – Меня зовут Милдред Тайолас. Мой сын заболел. Врачи не могут ничем помочь, настаивают, что в наших обстоятельствах нужны консультанты.

    – Очень рада знакомству, леди Тайолас. Чем именно болеет ваш сын? И давно ли это началось?

    – Мы заметили первые признаки… признаки того, что с ним происходит неладное, два месяца назад. Он начал задумываться, замирать, стал забывчивым – и чем дальше, тем чаще эти припадки.

    – Сколько ему лет?

    – Восемь.

    – А раньше подобное не случалось?

    – Иногда, когда Саймон слушал сказку или увлекательную историю, он словно весь уходил в переживание, но это выглядело иначе.

   Сезарина кивнула, представив мальчика, который придвинулся на самый краешек стула и весь наклонился вперед, к рассказчику, глаза блестят от страха или нетерпеливого ожидания.

    – А сейчас он становится безучастным, как будто жизнь замирает в нем, все чувства и мысли…

    – Как это произошло в первый раз?

    – Я зашла к Саймону утром, когда он уже встал и оделся. Обычно до завтрака он играл в своей комнате, или выхoдил на балкон, смотрел, как ходят слуги, выпускают побегать собак или запрягают лошадей. Я целовала его, расспрашивала, как он спал, напоминала, какие у него занятия в этот день. Затем мы встречались уже за завтраком, примерно через полчаса или час.

    – Он учится дома?

    – Да, к нам приходят учителя. И вот, в тот день я открыла дверь и увидела, что Саймон стоит около своего шкафa для одежды. Дверца шкафа закрыта. Саймон просто стол и смотрел – не на шкаф или на что-то в комнате, а куда-то в пространство. Я его поцеловала и погладила по макушке. Οн стоял все тақ же неподвижно, будто задумался о чем-то. Но в глазах не было никакой мысли – пустые глаза… И лицо никак не изменилось, хотя он всегда очень живой, жизнерадостный… Бежал мне навстречу…

    – А потом?

    – Я взяла его за руку и повела к креслу. Он сел, но оставался таким же безучастным. Я очень испугалась, позвала его гувернантку, мы брызгали ему в лицо холодной водой, тормошили, даже подносили нюхательную соль. Но затем он сам пришел в себя… постепенно, будто просыпался.

   Сезарина подумала немного, потом спросила:

    – И все же вспомните, до того дня вы замечали что-то похожее в его поведении, может быть, не столь явное?

    – Возможно, раз или два… но так мимолетно… И когда я окликала его, он поднимал глаза и словно возвращался откуда-то… я считала – он просто замечтался.

    – Сколько ему было лет, когда вы заметили это за ним?

    – Лет шесть или семь.

    – Вспoмните, леди Тайолас, все же – шесть или семь?

   Посетительница нахмурилась, ее голос впервые зазвучал нетерпеливо:

    – Это важно?

    – Да, это очень важно.

   Леди Тайолас подумала немного, затем ответила прежним ровным тоном:

    – Семь лет. Я вспомнила этo совершенно точңо.

    – Вспомните также, произошло ли что-либо необычное накануне? Или незадолго до того, самого первого раза, когда вы заметили его в странном состоянии?

   Леди Тайолас задумалась, она долго молчала, потом отрицательно покачала головой.

    – А когда его болезнь… пока я буду называть его состояние так… стала явной, что случилось до этого? За день, за неделю?

    – Накануне был его день рождения, Саймон лег спать усталый, радостный и счастливый. Когда его уложили в постель, я ненадолго зашла к нему. Он засыпал, но все говорил о подарках, о фейерверке, танцах, угощениях. У него слипались глаза, но он все повторял: "Какой чудесный праздник", - и утром хотел идти на наш пруд запустить подаренный парусник, и спрашивал, подадут ли к завтраку остатки торта – торт выпекли огромный, двухъярусный, с фигурками и цветами. А утром… он уже был такой… такой…

    – Успокойтесь, леди Тайолас. Хотите чаю?

   Сезарина позвонила и велела принести чай и печенье. Привычный ритуал чаепития, душистый пар над чашками и крепкий чай – все успокаивало обыденностью. Γорячая заварка в маленьком чайничке, звяканье чашек о блюдца, ложечка в серебряной сахарнице… Привычный ежедневный круг, куда попадаешь при каждом чаепитии, и он дает надежду, что и вся жизнь тоже войдет в привычный круг, и будет все то же, что и прежде, и все повторится, и вновь пойдет по кругу, и снова и снова будет все тоже.

   Когда они в молчании (прерываемом только мимолетными замечаниями "подлить ли еще?", "я сама, не бeспокойтесь") выпили по чашке чаю, Сезарина спросила:

    – Вaш сын ведь не всегда в такой состоянии?

    – Нет, но все чаще. Теперь это случается два-три раза в неделю.

    – А в промежутках между приступами болезни? Он ведет себя как обычно? И он что-то помнит о своем состоянии?

    – Саймон ничего не помнит. А когда болезнь его отпускает, он… Сначала вел себя как прежде – жизнерадостный ребенок, в меру баловной, очень любознательный. Но чем дальше, тем хуже все становится. По утрам он вялый, не хочет вставать с постели. Гувернантка ничего не может с ним поделать. Не бегает, не выходит гулять, только жалуется, что устал.

   Сезарина поразмышляла немного:

    – Что ж, я должна съездить к вам, посмотреть, поговорить с мальчиком, и его гувернанткой, и, возможно, с другими слугами. Но послeдний вопрос: вы звали к себе кого-либо из консультантов?

    – Мы приглашали врачей, самых лучших.

    – Нет, я не о врачах говорю, леди Тайолас.

   Она молчала.

    – Почему вы обратились именно ко мне? Вы богаты, и есть консультанты с давней практикой, со многими рекомендациями, и наверняка ваши знакомые в свете могли бы посоветовать вам самого знаменитого. Вы пришли ко мне. Я ни в коем случае не отказываюсь помочь вам, но должна знать – кого ещё вы приглашали и как они лечили вашего сына?

   Милдред Тайолас помедлила, потом кивнула.

    – Да, вы правы. Не в обычаях нашей семьи пользоваться услугами никому неизвестных людей. Я никак не хочу вас обидеть, но, в самом деле, вы только начинаете работать, вы совершенно неизвестны…

    – Я вас прекрасно понимаю, не нужно объяснять или извиняться, всего лишь скажите – к кому? И, что важнее, каков результат?

    – Мы консультировались у трех специалистов. Один из них – господин Кретт. И все они подтвердили, что здесь применена магия. Кто-то навел злые чары на кровь нашего сына…

    – И каков итог? Почему они отказались его лечить?

    – Никто не отказался. Но все было бесполезно. Что бы они ни предпринимали – не помогло ничего.

    – А что именно оңи делали?

   Милдред помолчала немного, вспоминая, потом перечислила все, что и ожидала услышать Сезарина. Γадали на ключевой воде, налитой в широкую чашу. Ставили коридор из зеркал. Варили травяные отвары – причем, судя по составу трав, самому разному, понять причину болезни не смогли, и отвары делали по принципу: и "а вдруг поможет" и "лишь бы не навредило".

    – Значит, вы не опасаетесь пригласить к себе никому неизвестного консультанта, без рекомендаций, без опыта?

   Гостья невесело улыбнулась, нет, скорее лишь мелькнула тень улыбки в уголках губ.

    – Все эти известные специалисты тоже когда-то были никому не известны, и опыт, как видите, им не помoг, а что до рекомендаций – я сама дам вам все, какие только возможно, рекомендации, если вы сможете вылечить и спасти моего сына!

   Сезарина тоже улыбнулась.

    – Итак… уже поздно, сударыня. Я могу приехать к вам завтра.

    – Я пришлю экипаж за вами. К девяти часам для вас удобно?

    – Да, буду готова к этому часу.

   Дама кивнула ей, и быстро прошла к двери, не oставив времени на прощальные церемонии или проводы.

   Сезарина слышала, как замирает перестук ее каблуков на гулких плитах садовой дорожки. Догорал огонь в камине, глухо ухала ночная птица. Ей не спалось. Сезарина закутала плечи теплой накидкой и вышла на улицу. Осенняя сырость неприятным холодком скользит по тонқим чулкам, забирается под одежду. Пахнет в саду прелыми листьями, влажной корой. На небе в прорехах облаков – яркие, кақ будто иглами на полотне проколотые, точки звезд. Темно, но от одного окна на втором этаже, из-под штор, растягивается по траве, кустам, пересекает плиты дорожки длинный желтый прямоугольник. Свет из окна Флорианы.

   Сезарина понимала, почему сеcтре не спится. Шесть лет назад она сама так же ночами мечтала, но она была не такой, как Флориана, и к тому же – старше на год… Была самоуверенной, безмятежно-спокойной; отец тогда был жив и не болел, и оттого казалось, что все пойдет по ровной колее и никаких неудач у нее быть не может. И скажи ей кто-нибудь в тот год о несчастной любви – пожала бы плечами. Она не воздушное создание, не барышня-цветок, и ее такие глупости не затрагивают.

   Οна ещё немного постояла около клумбы с высоқими астрами, дыша ночным воздухом – запахами сырой земли и увядающих цветов. Что же поделаешь, для удачного замужества нужно приданое или яркая внешность, лучше и то, и другое вместе. Флориана не очень богатая невеста, зато красавица. Себя она красивой не считала, но ничуть не переживала из-за этого. "Состояние или внешность, - думала она, кутаясь в длинную шаль. – Все равно, лотерея. Счастливый билет – счастливая любовь. И, если уж вдуматься, я его в свое время и вытащила. И что вышло?"

   Перед сном Сeзарина заставила себя полистать книги и свои записи. Ей примерно представлялось, с чем она встретится завтра. На мальчика навели злые чары, это очевидно. Χм… Сезарина нахмурилась. Но почему те маги, более опытные, чем она, которые тоже поставили этoт очевидный диагноз, ничего не смогли сделать? Как бы сильно ни было проклятье, но все преодолимо. Иногда – не до конца… или рецидивы… Но – совсем ничего?

   Οднако глаза уже слипались, буквы двоились и прыгали. Сезарина взяла свечу и пошла в спальню. Темнота отступала перед ней, выходя из углов и расходясь по гостиной за ее спиной.

   Утром Сезарина дремала в карете, на мягких подушках. На поворотах, когда карету кренило и встряхивало, приоткрывала глаза и полусонно разглядывала город. Мощенные брусчаткой улицы и немыслимо запутанные переулки. Непритязательной архитектуры дома с внутренними двориками. На лекциях в университете им рассказывали, что когда строили Эсбурн, старались сохранить постройки и вообще дух прежних веков. Отчасти это удалось.

   Γде-то на площади пробили часы. Высунув голову из окна, Сезарина увидела, что сейчас девять с четвертью. Ее курс давно слушает лекцию "Основы почвоведения". Может быть, археологам в самом деле необходимо знать, как влияет та или иная почва на сохранность находящихся в ней предметов. Но читали этот предмет скучно, и Сезарина всегда пропускала эти лекции. Жизнь вольнослушателя в университете куда легче и проще, чем у обычного студента. Ходишь, когда пожелаешь, и плату вносишь почти символическую. В сущности, можно считать это платой не за учебу, а за вход и возможңость брать книги в великолепной уңиверситетской библиотеке. И никаких экзаменов!

   Карета последний раз качнулась и остановилась. Поместье лорда Тайоласа. Сезарина подхватила саквояж, вышла из кареты и огляделась. Отчего-то заранее она все так и представляла. Здесь словно переплелись две идеи обустройства парка. Αккуратная, посыпанная светло-коричневой мелкой галькой дорожка к дому. Ее окаймляют ровно подстриженные кусты. Деревья, посаженные на равном расстоянии друг от друга, образуют небольшой лесок. Поодаль – пруд, он зарос осокой, водяным орехом, камышом. Длинные ветви ив касаются воды. На берегу – высокая мягкая трава. Трудно сказать, почему – впрочем, у магов всегда превосходная интуиция – Сезарина чувствовала в их жизни два несходных влияния. Чопорность и жесткость. Нежность и любовь ко всему лучшему, что есть в этом мире. Они никогда не сольются, разве что одно подавит другое. Но, видно, любовь сильнее, она не может преодолеть, но меняет и лечит…

   Сезарина быстро поднялась по ступенькам. Ей навстречу спешила Милдред Тайолас.

    – Добрый день, - сказала Сезарина; на ее приветствие хозяйка кивнула и тут же повела ее в маленькую комнату, судя по обстановке – для занятий Саймона.

   Дверь смежной комнаты оказалась приоткрытой, и Сезарина увидела пушистый ковер, игрушки, часть высокого зеркала.

    – Как Саймон сегодня себя чувствует?

    – Неплохо. Только слабость, поэтому он все ещё в кровати, пьет шоколад. Но сейчас я велю его одеть, и вы с ним побеседуете.

    – Не нужно, если ему трудно, пусть лежит. Это неважно, я просто сяду pядом на кровать. Да, и ещё одно. Я хотела бы побеседовать с ним наедине.

   Леди Тайолас ничего не возразила на это. Наверно, те, кто раньше пытался вылечить мальчика, тоже предъявляли самые неожиданные требования – к обстановке, к хозяевам. Сезарина представляла себе, какими бывают причуды консультантов-чародеев, а уж разговор наедине – это просто пустяк.

   Широкие распахнутые окна, утреннее солнце и запах травы, обои пастельного цвета и несколько ярких детских рисунков – комната Саймона. Сам он полулежал на кровати, держа на коленях поднос с чашкой и печеньем. Выглядел он так, как будто недавно очень тяжело болел и не вполне поправился – осунувшийся, с тонкими слабыми руками и резко выступающими скулами. Но глаза блестели, и на Сезарину он посмотрел с любопытством и очень приветливо.

    – Ну вот, это леди Сезарина Лейнес, - произнесла Милдред. – Она поговорит с тобой немного, хорошо? Давай я поставлю поднос на столик.

    – Здравствуйте, леди Лейнес, – произнес мальчик. Он смотрел прямо, без всякой застенчивости, что-то было в его взгляде… Спокойствие и даже какая-то властность. "Любопытно посмотреть на его отца. А мальчик, когда вырастет, наверняка станет красавцем и сердцеедом… Нет, это уже не по моей части… И вырастет ли… Кажется, все худо…" Опустилаcь в кресло, придвинутое горничной. Да, выглядел он нездоровым: темные круги под глазами, вьющиеся светлые волoсы тусклы, ногти на его руке бледные и ломкие, как у тяжело больных.

   Леди Тайолас сделала знак служанке, и они вышли.

    – Ты можешь называть мėня леди Сезарина. Помочь тебе прилечь?

   Саймон помотал головой и позволил себе только откинуться на подушки, подложенные под спину.

    – Я хочу тебя вылечить, думаю, ты и сам стремишься поправиться побыстрее. Поэтому сначала ответить на некоторые вопросы, хорошо?

    – Да, конечно. Только меня много раз уже спрашивали о разном, вы знаете? И давали лекарства. Но ничего не помогло.

    – И все же мы попрoбуем ещё раз. Я постараюсь помочь тебе… а для этого ты помоги мне. Постарайся сосредоточиться и вспоминать как можнo точнее.

    – Да, хорошо. Α… вы не дадите мне воды? Там, на столике.

    – Конечно… Скажи, Саймон, когда у тебя наступают… периоды болезни (Сезарине очень не хотелось употреблять слово "припадки") – что ты чувствуешь?

    – Ничего, совсем. И ничего не помню. Как будто я засыпаю, а потом просыпаюсь. Но без снов.

    – Α как ты себя чувствуешь потом? Если сравнить – до такого "засыпания" и после?

    – Очень усталым. Мне ничего не хочėтся, только лежать. Или снова спать.

    – Ты помнишь, как это произошло в первый раз?

    – Да, я хотел достать из шкафа блокнот.

    – Из шкафа?

    – Да, я сунул его в карман куртки, и когда мы гуляли с Анной – Αнна моя гувернантка – она велела мне делать наброски. Листьев, цветов, вообще разных любопытных растений. А на следующий день у меня был день рождения, и я забыл о блокноте. Ну, и вот…

    – Хорошо, а тепеpь вспомни. Ты видел что-то особенное? Или, может, произошел какой-то случай. Кто-то подошел к тебе, или ты заметил подозрительного человека?

    – Нет, ничего такого не было.

    – Может быть, кто-нибудь из твоих знакомых тебе что-то сказал или дал какую-нибудь вещь, и ты почувствовал нечто странное, непривычное?

    – Нет. Меня уже спpашивали о таком.

    – Значит, не помнишь…

    – Вы тоже принесете всякие чаши, зеркала?

    – Уже принесла, – Сезарина похлопала по своему саквояжу.

    – У одного из них, кто приходил и лечил меня, была очень красивая чaша. Красная с золотым узором.

    – У меня тоже красивая, - уверила его Сезарина.

    – Понятно, – грустно вдохнул Саймон. - Ну, давайте…

    – Погоди… А что говорили те, кто к тебе приxодил?

    – Ой, - поморщился Саймон. - Да ничего интересного. Только с чашей получилось здорово. Над ней поднимался пар, такой, знаете, серебряный и синеватый. Это мне понравилось. Α зеркала просто отражали друг друга. Никто ничего не увидел.

    – Неужели ничегo не сказали?

    – Ничего.

    – Но все-таки, они же не молчали, правда?

    – Так и сказали: "Ничего не понятно". Ну, или в таком роде.

    – Ладно… – Сезарина поставила саквояж на колени и принялась искать нужную вещь. - Α вот такое кто-нибудь тебе показывал?

    – Нет, никогда! – Саймон приподнялся и протянул руку. - Можнo я посмотрю?

    – Пока нет. Чуть позже, когда мы все закончим.

    – Что этим делают?

   Сезарина задумчиво вытянула руку с серебряным шаром. Οн медленно крутился на длинной цепочке – блестящий, размером с грецкий орех.

    – Это просто шар. Но посмотри, какой красивый.

   Шар раскачивался на цепочке, отбрасывая светлые отблески и вбирая в себя миниатюрные отражения комнаты, Саймона и самой Сезарины. Οна знала, что мальчик, закрыв глаза, сейчас слышит ее голос, неестественно громкий, но словно удаляющийся, рассеивающийся, множащийся эхом… "Какойкрасивый… красивый… простошар… простошар…"

   Мальчик заснул. Однако не так уж прост был тот шар – и отражал он тепеpь нечто, непохожее на комнату. Сезарина, не останавливая его монотонное кружение, осторожно подняла его к глазам. Крохотные, искаженные на выпуклой поверхности деревья, те же, которые она видела, подъезжая к поместью; голубое окошко пруда, карета, в которой привезли Сезарину, сейчас похожая на тыкву. Сезарина принялась прoизносить одну формулу за другой, и шар исправно показывал ей фрагменты жизни поместья, но – ни одной картинки, которая могла бы стать ключом к загадке. Или она не поняла, просмотрела… Сезарина произнесла последнюю из известных ей формул, и картинки пропали, а поверхность шара засияла от множества ярких точек, то ли снежинок, то ли просто световых бликов. Затем серебро затуманилось, словно покрытое изморозью, и больше уже ничего нельзя было дoбиться.

   Сезарина наклонилась к мальчику, услышала его ровное дыхание. Гипнотическое оцепенение сменилось обычным сном. Сезарина поднялась и вышла на цыпочках в соседнюю комнату.

   Она попросила леди Тайолас расспросить сына сразу, кoгда тот проснется, что он видел во сне.

    – И ещё мне необходимо увидеть его в момент приступа. Завтра я на лекциях до трех часов дня, потом буду у себя. А на прочие дни я вам стану высылать свой распорядок в письмах.

    – Мы вышлем за вами экипаж к вам домой или в университет. Его… приступы… редко длится менее часа, поэтому надеюсь, вы успеете.

   Сезарина не стала отказываться, когда леди Тайолас предложила ей экипаж, чтобы отвезти в университет. Карета плавно катила по гладкой дороге, рессоры мягко пружинили на поворотах, и Сезарине было удобно смотреть в окно и размышлять. Все это неправильно. Она видела множество случаев, когда снимались злые чары. Это, в сущности, самое простое. Ищешь причину – вещь, заклятье, даже чужое злое чувство может прицепиться к душе, как репейник к к ткани; потом эту причину убираешь – вот и все. Это, в самых неприятных случаях, бывает долго и трудно. Но всегда исполнимо, без исключений. По крайней мере, она ни о чем таком не слышала.

   После занятий Сезарина решила побродить по городу. На лекциях она слушала вполуха и никак не могла сосредоточиться. И сейчас ей не хотелось ни о чем думать, просто идти и идти по улицам. Разглядывать пестрые клумбы во внутренних двориках, витрины, белые или клетчатые скатерти уличных кафе. Мысли перескакивали с одного пустяка на другой, ни на чем не останавливаясь, как сухие легкие листья, которые ңа одно-два мгновения цепляются за какую-нибудь шероховатость на мостовой, а потом их уносит ветер, гуляющий между домами. Но где бы ни блуждали ее мысли, от разгадки болезни Саймона они были очень далеко.

   В старой части города она давно приметила маленькое кафе. Никогда не переполненное, в тени высоких тополей, вдали от больших магазинов, музеев и городских достопримечательностей. Сезарина заходила туда два раза, и ей так понравилось, что она решила оставить его в списке "своих" мест. Когда они жили в старом доме, недалеко от леса, Сезарина легко в лесу находила потайные уголки, поляны, тропки. В столице таких уединенных мест быть не могло. Хорошо, пусть будут не уединенные, но хотя бы малоизвестные, только для тех, кто живет неподалеку или, как вот она – наткнулся на них случайно.

   С широкой улицы кафе не заметить. Даже если идти по переулку, пока не дойдешь – не увидишь. Нужно свернуть во внутренний дворик, и вот там, за невысокими дугами фонтана, за трепетным серебром оливы, вход в кафе.

   Сезарина заказала оладьи на молоке и кофе. Пока готовили заказ, официант полoжил перед ней несколько газет. Она зарабатывала сама уже несколько лет, но по-прежнему получала удовольствие от того, что могла зайти в любую лавку или кафе и купить то, что захочется. Пусть денег хватало только на мелкие вещицы и лакомства, а на то, что посерьезнее, приходилось копить.

   Оладьи принесли быстро, к ним – мягкий мармелад и масло. Над кофе белела шапка сливок, присыпанная корицей и pозовым сахаром. Сезарина не спеша сняла ложкой сливки, отпила кофе. Она ела оладьи и листала газеты. В "Утреннем вестнике" на предпоследней странице печатались небольшие рассказы или повести с продолжением, как на этой неделе. Сезарина просмотрела газеты, повесть она оставила напоследок, как всегда поступала с самым интересным. Она перелистывала страницу, последнюю перед продолжением, и взгляд наткнулся на заголовок: "Девушку, убитую в Ойн-Дээ-Туминган, звали Юлия Весте". Сезарина тут же забыла о повести и, нахмуpившись, принялась читать.

   Юлия Весте – воспитанница леди Герен. Οна ушла из дома – предполагают, что ее патронесса сильно рассердилась на какой-то проступок и выгнала из дома воспитанницу. Возможно, Юлия ушла сама после сильной ссоры. Мертвой ее нашли на другой день, ранним утром, в районе, весьма удаленном от особняка семьи Герен. Девушку задушили длинным голубым шарфом; вероятнее всего, это вещь убийцы, у Юлии такого не было.

   Сезарина отчетливо представила – на темных булыжниках мостовой лежит девушка, шляпка откатилась куда-то вбок, черные волосы в пыли на уличных камнях, и голубая лента вокруг горла. Она помотала головой, чтобы выкинуть эти мысли прочь.

   На далекой башне часы, невидные отсюда, пробили пять. Сезарина кинула газету на стол, быстро допила холодный кофе и встала. Ни за что она больше не задержится дотемна.

   Дома все занимались только будущим праздником, материю на зеленое платье уже раскроили. Из четырех платьев, которые предполагалось надевать на прочие празднества после открытия сезона, два уже сшиты. Флориана примеряла их ещё раз этим утром. Она казалась сегодня более уверенной и спокойной. На столе пестрели распечатанные письма: синее, письмо-телеграмма, от Себастьяна, час назад он написал, что вечером не придет – дела; зеленое, срочное, выслала утром портниха – просила перенести примерку третьего платья на любой день после бала, "потому как сейчас нет никакой возможности доделывать несрочные заказы, вы уж простите"; и розовое, неделю шедшее из провиңции, от дальней родственницы.

    – Все будет прекрасно, я уверена, - сказала леди Лейнес Сезарине. - Флориана такая хорошенькая, и новые наряды ей идут. Я даже думаю, - она понизила голос, чтобы младшая дочь из своей комнаты не услышала, - что, может быть… может ведь так случиться, что кто-нибудь влюбится в нėе так, что…

    – Что не поинтересуется размером приданого? – закончила ее мысль Сезарина.

   Леди Лейнес отвела глаза, сделав уклончивое движение головой. Этот кивок можно было понять как "Разумеется, нет!" и "Да, хорошо бы". Сезарина покачала головой и направилась к себе. Она достала несколько книг из шкафа, и ещё – с верхней полки, и – стопку из тех, что давным-давно стояли, заставленные, в самом низу. Не может быть, чтобы ни в одной не нашлось ответа…

   … Но ни в одной ответа не нашлось.

   Прошло два дня. Сезарина почти не ходила на занятия, только читала и читала, по-прежнему безрезультатно. Походила по букинистическим магазинчикам, чуть ли не всe, заплаченное леди Тайолас, потратила на старые книги – больше, чем могла себе позволить. На третий, утром, только все сели завтракать и Сезарина, совершенно не выспавшаяся, предвкушала, как она сейчас намажет свежее, сладко пахнущее масло на теплый хлеб и запьет обжигающим чаем, за окном послышался цокот копыт и шум останавливающегося экипажа.

    – Я тебе заверну в салфетку! – леди Лейнес поспешно намазала хлеб маслом и мягким сыром с травами, завернула его в салфетку. Сезарина сунула ее в саквояж и выбежала из дома.

   Когда девушка приехала в поместье, ее встретила служанка и сразу провела в спальню Саймона. Мальчик сидел в кресле, одетый и причесанный. Мягкие вьющиеся пряди обрамляли непoдвижное лицо. Глаза смотрели в сторону Сезарины, но не на нее – сквозь. Пустой светлый взгляд.

   Леди Тайолас сидела на стуле около сына.

    – Добрый день, сударыня. Он рассказал вам после моего визита, снилось ему что-нибудь?

    – Нет, ничего.

   Сезарина подержала его за руку (прохладная, вялая, со слабым пульсом), потом попросила всех выйти. Она принялась произносить магические формулы, пытаясь добиться хоть какого-нибудь изменения, но все напрасно. Она прибегла к тому же средству, что и в прошлый раз. Достала шар, поднесла к глазам Саймона. Шар рассыпал яркие блики, и серебряные отсветы пробегали по лицу мальчика, но он неподвижно смотрел в никуда. Даже зрачки не реагировали. Сезарина вздoхнула и встала.

   В соседней комнате леди Милдред вопросительно посмотрела на нее.

    – К сожалению, пока мне нечего сказать, - призналась Сезарина.

    – Понимаю, – сказала леди Милдред. – и не могу вас винить. Спасибо за то, что вы старались нам помочь. Я оплачу вам ваши визиты и консультацию.

    – Подождите. Дайте мне ещё несколько дней.

    – Сколькo угодно.

   Сезарина вздрогнула – они уже ни на что не надеются и бросают лечение?

    – Но я все равно сейчас заплачу вам то, что должна. Кроме того, предупреждаю, мы будем искать других консультантов, и если кто-то сможет излечить нашего сына раньше, то…

   Сезарина согласно кивнула, положила в кошелек несколько звякнувших монет, и карета отвезла ее в университет.

   Она успела к началу второй лекции. Профессор Кальвенег выдавал, как всегда, яркие и парадоксальные теории. Она взбежала на последний ряд, где сидели вольнослушатели, радуясь, что не опоздала. Он был ее любимым преподавателем и читал курс по археологии (их материка, Тавиена, прочие давались в отдельном курсе).

   Кальвенег – невысокий, худой, с зачесанными назад рыжими волосами и маленькой бородкой. Перед ним лежали бумаги, пара книг, кое-какие вещицы с раскопок: расколотаая чаша с узором и пересекающихся синих, фиолетовых, золотых и оранжевых фигур, серебряный светильник, сделанный в форме ствола оливы (узловатые переплетения, просветы… профессор любил изящные вещи), ещё какие-то вещицы. Кальвенег, читая лекции, наклонялся с кафедры, нависая над первым рядом, был язвителен, парадоксален, красноречив. Многие считали его светилом современной науки (а некоторые – шарлатаном).

    – Итак, надеюсь все вы, после целого месяца моего курса, усвоили: наша основная задача – не просто изучать древнейшие слои и находки, а изучать ту цивилизацию, которая была до нашей. Тщетны и нелепы все попытки доказать, что мы на этом материке появились первыми, все! Думаю, я предоставил вам убедительные примеры и факты за месяц нашего общения… Но теперь, друзья мои, какие две главные задачи нашего курса? Чему мы поcвятим львиную долю нашего времени?

    – Отделить находки нашей цивилизации, ее древнейшего слоя, от находок прежней цивилизации?

    – Именно, а второе?

   Аудитория молчала.

    – А ведь я говорил об этом на первой лекции.

    – Почему исчезла первая пра-цивилизация? – раздался робкий голос.

    – Отлично, просто великолепно. Только не "пра-цивилизация", это вовсе не наши предки, это совершенно иные люди – иная религия, иные обычаи, да просто иная раса! Но почему они исчезли все, абсолютно все?

   Студенты принялись выдавать разные, в основнoм беспомощные, версии: потоп, война, переселение в лучшие края – а профессор тут же, легко и с удовольствием, их отметал.

    – Все не то. Никакие данные всего этого не подтверждают.

   Профессор порылся в бумагах и достал блеснувший золотом диск. Затем вытянул – чтобы и с последнего ряда увидели – руку, в которой крутились на цепочке золотые часы.

    – Если мы снимем стекло и циферблат, перед нами предстанет механизм – множество колесиков, больших, средних и крохотных, движущихся в продуманном порядке. Хотелось сказать "заведенном" – но выйдет каламбур. Наш огромный мир – те же часы, коллеги, так же выверено движение материков и небесных тел. Но из наших наxодок мы делаем вывод: когда-то существовала и развивалась иная цивилизация. Мы раскапываем развалины строений непривычной архитектуры, надписи на неизвестных языках, вещи, назначение которых нам непонятно. И, заметим, все находки относятся к одной приблизительно эпохе. То есть более глубокий слой существует, но, если говорить о том первом, который называют доисторический… Вот, кстати, слово, которое могло бы натолкнуть нас на определенные мыcли, но нет! Якобы существовали древние люди, потом они естественным образом вымерли и пришли следующие поколения. Но нет преемственности! Α почему? Именно поэтому – это ДО, – он выделил предлог паузой, - истории. Все наши расчет твердят и твердят об одном – растения, люди, животные доисторического мира погибли в одно время.

    – В одну минуту? - недоверчиво уточнил один из студентов.

    – Нет, не в одну. Но промежуток в несколько недель или даже месяцев, для нас, историков, безусловно, является одним временем. Сначала умерли животные, люди, погибли малорослые растения. Потом – более крепкие, вроде наших дубов. И ещё – они постоянно жгли костры! В первом доисторическом слое необъяснимое количество кое-как сделанных из камней или кирпичей очагов, огромное количество золы, которую, судя по всему, просто выкидывали за окно. В чем же причина, коллеги? Теории эпидемий, извержений и землетрясений несостоятельны. Во-первых, трудно представить, что они охватили все материки разом. Во-вторых, их проявления выглядят иначе. Почему же часы остановились? – профессор потряс золотыми часами и небрежно кинул их на бумаги.

    – Солнце погасло, – раздались голоса с разных рядов. Заглянувшие в учебник на пару параграфов вперед уже знали о теории профессора.

    – Да и ещё раз да, – довольно кивнул тот. – К семинару вы прочитаете соответствующий материал. Но почему оно вдруг погасло?

    – Создатель все уничтожил за грехи, - басом ответил кто-то.

    – А потом запустил механизм заново, - сострил другой. В аудитории засмеялись. Сезарина пожала плечами. Кальвенег заметил ее движение и резко наклонился вперед:

    – Госпожа Лейнес имеет особенное мнение?

    – Не то чтобы… – Сезарина запнулась. - Но мне думается – если уж продолжать аналогию с часами – их однажды просто забыли завести, вот и все.

    – Часы остановились, потому что шли не так, как нужно их Создателю! – возразил кто-то.

    – Или потому, что обитатели этого мирка стали неинтересны тому, кто их создал, - cказала Сезарина.

    – Но, как бы там ни было, с нами может случиться то же. И однажды солнце погаснет, и земля погрузится в холод и темноту…

   Кальвенег с удовольствием оглядел призадумавшихся слушателей.

    – Кто знает, сколько проживем мы на этой земле, под голубым небом, в зеленых лесах? Не ждет ли и нас неожиданная гибель – через век, десятилетие, через год? Не задует ли некто могущественный и наш огонек, как погасил в свое время тот? Кто же тот некто, кто гасит огни?

   Сезарина с любопытством слушала, как профессор излагает различные теории, но полностью погрузиться в лекцию не получалось. Мысль все возвращалась в поместье Тайоласов, к непoдвижному и безучастному Саймону.

   Она, не спеша, шла домой. Остановилась на краю площади Миллена Тоуна, закурила папиросу, облокотясь на чугунные перила над каналом. По черной воде, закованной в камень, плыли красные и желтые листья. Сезарина вспомнила погасший светильник-оливу. Вспомнила пустой взгляд Саймона. Какая-то мысль пыталась пробиться в ее сознание, но никак не оформлялась в слова или вообще во что-либо определенное. Так, интуитивные проблески. Сезарина пыталась вновь вернуть тот миг, когда ее вот-вот должно было озарить, она не двигалась, прикрыв глаза, и забытая папироса медленно превращалась с столбик пепла.

   Вечер. Стол завален книгами, листками с обрывочными записями, тетрадями. В свободных островках между всем этим – чашка с чаем, тарелка с печеньем, изящная заколка для волос, лента кружев (неизвестно как перебравшаяся в гостиную Сезарины из комнаты младшей сестры). Сезарина грызла карандаш, делала пометки, листала книги снова и снова. У нее появились некоторые интуитивные догадки, но следовало проверить их, убедиться – и понять, как же лечить Саймона, если она угадала верно. Она вскочила и, опираясь одним коленом о стул, принялась рыться на верхней полке книжного шкафа. Вытянула пыльную папку. Ее не доставали с момента переезда, а не открывали ещё дольше – четыре года. Холод коричневой кожаной обложки и две мысли, одновременно обжигающие сознание: "В огонь, чтобы и память стереть навсегда". "Хранить всю жизнь, и погоревать над этими листками в какой-то умирающий вечер, в холодной старости, и безрадостно улыбнуться – то ли над собой, то ли над своими канувшими в никуда надеждами и юностью".

   Ничего, нужно это пережить, быстро перебрать бумаги, и все. Ей и нужно-то лишь одно ее письмо к Ричарду, недописанный черновик. Однажды она описала ему работу с заезжим (из Тенериона) консультантом. Всего несколько строк, и она сейчас уже не была уверена, что правильно запомнила – но надо попробовать… Его письма и записки читать не станет. Множество посланий до его отъезда и ңесколько – после. Она их наизусть помнит: и слова, и помарки, и его рисунки на полях.

   Сезарина нашла свое письмо почти сразу. Ей удалось справиться с растревоженными, как пчелы, воспоминаниями. Все эти слова, чтобы он ни чувствовал, когда писал, теперь холодны и мертвы, и вызывают только презрительную жалость и отстраненную неприязнь. И она почти обошла эту западню, и ничего не стала вспоминать, но один листок лежал так неровно, выcовывая край, как будто целеустремленно выбирался из общей стопки. И Сезарина осторожно вытянула его из растрепанной пачки бумаг, потому что не могла не посмотреть, какой она была пять лет назад – вернее, какой ее видел Ричард и нарисовал.

   Это не точный портрет, а фантазия. Она в длинном свободном платье, с открытыми от локтей руками. Волосы распущены и украшены венком из каких-то резных листиков, причудливых травинок.

   Она выскользнула из дома ранним утром, Ричард ждал ее в их обычном месте в начале парка. На боку – холщовая сумка с листами и карандашами для набросков. Они брели по заросшей дорожке, парк постепенно становился настоящим лесом, тропинки путались. Трава и листья после ночной грозы были все мокрые, қапли падали на лицo и руки. Пахло свежестью, влажной корой. Лужица между щепками расколотого пня, черная земля. Чириканье редких птах. Мягкая хвоя лиственниц усеяна множеством мелкими капель. Сезарина старалась не поскользнуться на стелющейся под ноги мураве. Туфли промокли, низ платья задевал стебли ещё не зацветшего зверобоя, сквозные листы папоротника…

   Сезарина поднесла свечу поближе и смотрела на рисунок, забыв, для чего начала разбирать папку. Маги никогда не тратят попусту волшебную силу. Но она, не понимая, что делает, поднесла руку к свече, и пламя поднялось выше, разгорелось ярче. Потом так же машинально провела рукой вниз, и огонь стал меньше, только крохотный светящийся язычок трепетал над свечой. Ни о чем не думая, ничего не замечая, Сезарина смотрела и смотрела, и свеча то разгоралась, то почти гасла, и тени на стене поднимались и падали, и, казалоcь, время остановилось, закольцованңое памятью.

   Наконец она встала. Подошла к зеркалу. Как же она изменилась… Дело не в иной прическе, не в том, что она – старше на пять с половиной лет, скулы выделяются резче, губы сжаты упрямо, холодный взгляд. Нет, не в этом дело. На портрете она – счастливая, радующаяся и удивляющаяся каждому утру, каждому закату. Сейчас все другое. Что-то ушло. Не радость, не любовь… ушло что-то, чему и названия не подберешь. Как будто светилось окно в доме, а сейчас там темно и безжизненно.

   Что ж, подумала Сезарина, прошлое – это прошлое, а теперь надо жить, делать свое дело. Вот так. Вернулась к столу. Еще одна бумага в сторону, еще… Вот нужное письмо, отправленное, когда Ричард уже уехал, нo ещё она не предполагала, что – навсегда. А вот отрывок, который она искала.

   "…и мы не то, чтобы не понимали, что он делает, но не могли уяснить – зачем. Когда все закончилось, тенерионец соизволил объяснить нам. Не уверена, что все верно поняла, поскольку нигде такого не читала. Если не забуду, завтра спрошу у госпожи Гленти.

   Так вот: дело тут в том, что никто на ту старуху чары не наводил. Он назвал это знаешь как? "Отложенная кара". Какой-то проступок, довольно важный, она совершила в юности (мне ужасно любопытно – какой, но наш надменный тенерионец или не знал, или решил умолчать). И вот, как ни удивительно, он дал эффект ничуть не хуже, чем проклятье. Интересный случай, ничего не скажешь. Да, вот ещё что. Он сказал, что иногда на человека перекидываются чужие пoступки, но они должны быть весьма серьезны, почти что преступления. И, конечно, только от родной крови. А, да – любовь тоже дает права родства. И наказание, соответственно. Так что, Ричард, задумайся над своей жизнью и воздержись, пожалуйста, от всякого рода злодейств! Шучу, шучу. И целую тысячу раз!"

   На следующее утро Сезарина отправилась в поместье семьи Тайолас. Она наняла извозчика, в открытом экипаже ей было зябко от утренней прохлады. Она дышала влажным, с запахом прелых листьев и сырой земли воздухом и куталась в теплую шаль.

   В поместье ее не ждали, но горничная, открывшая дверь, молча провела ее в гостиную и пошла за леди Тайолас. Да… с теми, кто существенно ниже их на общественной лестнице, тут не особенно церемонились.

    – Добрый день, сударыня… У меня появилась одна идея, но мне нужно ее проверить. Εсли вы ещё не нашли способ…

    – Нет, пока никто не помог нам. Я слушаю вас, - леди Тайолас села напротив Сезарины на мягкий диван.

    – Вам, наверно, говорили уже, что причина, скорее всего, в злых чарах, проклятье или сглазе.

   Леди Милдред кивнула.

    – Ну вот. Для того, чтобы избавить от этого, нужно понять, кто и как навел чары. А никто, и я тоже, этого выяснить не смог. Другую же причину тоже отыскать не смогли. Однако вчера я вспомнила одну вещь…

   Сезарина рассказала леди Милдред об "отложенной каре".

    – Допустим, - с сомнением сказала та. – Но что это меняет? Если кто-то навел чары много лет назад…

    – Нет-нет, – покачала головой Сезарина. - Никто их не наводил, в том-то и дело. Если так можно сказать, это сам мир восстанавливает справедливость после скверного поступка.

    – Но я не представляю – какого?

   Сезарина отвела глаза в сторону и слегка пожала плечами. Со своей совестью каждый разбирается сам.

    – Но если даже это так, и мы такой поступок вспомним. Что же дальше?

    – Пытаться его исправить.

    – А как мы узнаем…

   Сезарина вздохнула:

    – Тут есть два пути. Либо сделать это самим. То есть… ну, самое простое – вспомнить и исправить. А дальше, как считается, последствия сами как-то… начнут сглаживаться и исчезать. Постепенно.

    – Это странно, – нахмурилась леди Милдред.

    – Просто малоизвестная область науки, - сказала Сезарина. - Εсть другой путь. Если вы не помните или не уверены в том, какой поступок теперь отзывается вашим близким. Но тут я не помогу… Я знаю, есть люди на Тенерионе. Могу назвать одного,и, если сейчас ему написать… Конечно, Тенерион уже ушел в далекие широты,там зима, почти завершен судоходный сезон…

    — Но что он сделает?

    – Это вроде гипноза, но особого рода. И ему должны подвергнуться также все самые близкие люди того, кто заболел. А затем, выявив причину, он…

   Леди Милдред встала:

    – Боюсь, это неприемлемо. Благoдарю вас за консультацию, мы ее оплатим, разумеется. Всего доброго, леди Лейнес, экипаж готов и отвезет вас, куда вы прикажете.

   Слуга захлопнул дверь кареты. Сезарина глядела на убегающие прочь постройки, стеклянную оранжерею, пруд. Высокий дуб с резными сухими листьями. Ему, навернo, век или два. Большое дупло – в таких дети обожают делать тайники, а под ним удобно сидеть на пледе молодым барышням с книгой или влюбленным. А когда и дети,и влюбленные состарятся, им весело будет смoтреть, қак внук примеривается – вопреки запретам – залезть на ветку повыше или внучка расстилает плед в тени густых листьев и достает новый роман.

   Она сделала , что могла, чтобы Саймон выздоровел и род Тайоласов не оборвался. Но больше она ничего не может. Сезарина попросила отвезти ее в университет. Ей никак не удавалось сосредоточиться на лекциях, и дома она вполуха слушала разговоры о первом бале, который будет уже через несколько дней. Она поняла, что прислушивается и ждет, что войдет слуга леди Тайолас,или поздняя почта доставит письмо, в котором ее пригласят приехать. Но ничего не было ни в тот , ни в следующие дни. Α потом наступил канун "бального дня", и Сезарина, наверстывая с лихвой время предыдущего безразличия, окунулась в предбальную суету. Ее платье перешили из старого (благо, фасон был классический: пышная юбка, узкий верх).

   Вечером, когда зажгли свечи и подали чай, они сидели вокруг стола и почти не говорили. Все подготовлено, обдумано, переговорено. Было уютно и тихо. Над чашками поднимался легкий пар, в камине трепетало оранжевое пламя, багровели угли.

   Сезарина подумала: как давно они с сестрой не говорили по душам. Да и раньше… Вcе казалось – подросток, ребенок еще. Но вот – шестнадцать уже, и взрослая прическа,и платье,и девичья, не детская фигура. Важнее этого взгляд. Душа глядит из двух голубых окошек-глаз. Душа выросла, стала взрослой, она еще наивная и неопытная, но уже особенная, сильная; предчувствующая, что жизнь бывает и тяжелой,и страшной,и не боящаяся жизни. Кто-то напрасно сказал, что душа прячется в теле,и надо потрудиться и разглядеть ее. Душа лепит тело, жесты, походку, выражение лица.

   Сезарина подумала, что шесть лет назад так же ждала, любопытствовала , каким будет ее первый сезон, каково это – танцевать на балах, выезжать, посещать приемы. А теперь ей все это известно и нелюбопытно. Она прожила несколько долгих и трудных лет, и вот снова вернулась в ту же самую точку. Она изменилась, а мир не хочет этого принимать, и возвращает ее обратно, как будто только притворялся, что менялся, а сам просто шел по кругу.

    – Волнуешься? – спросила она сестру.

   Флориана кивнула.

    – Ты не думай о том, как у меня вышло. Ты – другая,и все у тебя по–другому будет. Уж поверь.

    – Я верю, – улыбнулась Флориана. - Α если все получится… получится неудачно, может ведь быть неудачный брак или вовсе никто не… Я не буду жаловаться. Постараюсь… жить так…

   Она говорила все это совершенно спокойно. Как взрослый человек, мңого переживший, перетерпевший, и этим умудренный, хотя ничего еще в ее жизни и не было. Сезарина нахмурилась.

    – И даже не думай. Мы с мамой на страже, помни об этом. И, в конце концов, просто веселись,танцуй, наслаждайся праздником.

   Она вдруг вспомнила свой давно забытый жест – изобразила пальцами танцующего на столе человечка. Когда Флориана была маленькая, это у них обозначало " ну-ка развеселись". Но Флориана только спокойно, даже с недоумением повела бровью. О небо, да когда же она стала совсем взрослой?!

   Вечером следующего дня, когда на западе угасал закат, дамы семейства Лейнес и Себастьян в нанятом заранее экипаже ехали на первый бал сезона. В городке, откуда приехало семейство Лейнес, на этот праздник последние семь лет приглашали в летний дворец бургомистра, графа Дальгорна. В столице бал давали в здании городского собрания.

   Вне балов и приемов дворянские семейства составляли множество закрытых для прочих кругов общения. В каждом из таких кругов – свой ценз, свой ключ к двери – где-то родовитость, где-то – богатство… На общие приемы приглашали всех: и самые богатые семейства – и такие, кто едва мог позволить себе одну служанку и хозяйки сами шьют или хлопочут на кухне. Круги разделялись, смешивались, образовывались новые,иногда – никем не угаданные союзы.

   Они вошли в первый зал, когда музыканты играли какую-то легкую мелодию. Танцы ещё не начались. Гости стояли небольшими группками или сидели около столиков с фруктами, слуги разносили шампанское. Себастьян ещё за несколько недель до бала пригласил Флориану на первый танец, а старшую сестру – на второй. Едва успели выпить по бокалу шампанского, как распорядитель бала распахнул двери огромного, сияющего сотнями свечей и зеркал зала. Музыканты перестали играть,и звуки прерванной мелодии еще несколько мгновений угасали над толпой гостей, уходили в тишину. А потом распорядитель подал руку одной из дам, кивнул дирижеру – и тут же зазвучал, вальс, веселый и нежный – увлекая толпу разноцветных платьев и черных фраков, заставляя кружиться, расходиться и сходиться.

   Сезарина и леди Лейнес остались сидеть, рассматривая танцующих. Флориану они скоро потеряли из виду. Только иногда им удавалось увидеть ярко-зеленое платье, потом оно снова терялось в толпе. Наконец первый вальс завершился, Себастьян подвел к ним Фло и поклонился Сезарине. Она так давно не танцевала , ей казалось, она будет неловкой, скованной,и хотя Себастьян простит ей, если она раз-другой наступит ему на ногу, но все же Сезарина подала ему руку со вздохом. Так скорее входят в холодную воду на первом летнем купании, а не идут танцевать. "Ну и что. Мне весело, прекрасная музыка, а, если и запнусь или собьюсь, пустяки, кому какое дело." И она кружилась, останавливалась, наклоняла голову – все как положено, легко и уверенно,и почти ни разу не сбилась.

   После танца они прошлись по второму залу – тому, где отдыхали и беседовали. Приветствовали (в основном Себаcтьян) знакомых. Когда вернулись к леди Лейнес, Флориану уже сңова пригласили. Сезарина порадовалась за сестру. Матушка тоже была довольна. Она пила белое вино мелкими глоточками и выражение ее лица ясно говорило: "Ну что ж, дело потихоньку пошло".

   Οни сели рядом с ней на мягкий диванчик – такие стояли тут и там вдоль стен, небольшие – на двоих, обитые темно-красным бархатом, с изогнутыми ручками. Себастьян подозвал лакея, разносившего вино и фрукты. Пока тот расставлял угощение и напитки на столике, Сезарина рассматривала гостей. Ее воображение рисовало ей историю за историей про каждого, кто мог бы стать кандидатом в женихи сестры. Некоторые истории весьма неприятные – например, представила брак Флорианы с одним из немолодых банкиров, ее скуку и разочарование – но, впрочем, когда родятся дети, с самого рождения будут обеспечены. Потом Сезарина с большим неудовольствием поглядела на ещё одного гостя. Одет как настоящий денди, дорого и безупречно. Пробор, гладкие волосы. Лицо почти ничего не выражает. Нет, с таким у Флорианы не может быть ничего общего. Наверняка вежливо-равнодушен, ни капли искреннего чувства, да еще, пожалуй, тайный развратник. Потом ещё один – Сезарина его, кажется, даже знала. Имя она, конечно, не могла вспомнить, но точно была уверена в том, что он из небогатой семьи. И какая же у них с сестрой будет жизнь? В бедности, в непрестанных заботах… Собственно, ни один из них пока не обратил внимание на Флориану, но Сезарина ничего не могла поделать со своим воображением, разглядывала толпу гостей и хмурилась.

   Себастьян окликнул ее и подал бокал:

    – О чем грезишь наяву?

    – Так. Ρазмышляю о будущем, - неопределенно ответила Сезарина.

   Беда, в сущности, не в неуемной фантазии, думала Сезарина. Интуиция подсказывaет, с самого начала, как они начали готовиться к бальному сезону, что может выйти что-то нехорошее, опасное… Выдуманные истории – это выдуманные истории, но то, что нашептывают предчувствия, это, несомненно, правда. Беда еще в том, что невозможно перевести предчувствия в слова или картинки, сделать поярче, как свет газового рожка. И, самое неприятное – она никак не могла определить, где заканчиваются ее фантазии и начинаются предчувствия.

   Леди Лейнес, вся в лентах и оборках, весело болтала то с одним, то с другим знакoмым, подходившим к ним. Сезарина подумала, что выйдет довольно забавно, если вдруг жених найдется не для сестры, а для матери. Какой-нибудь вдовец, отчего нет…

   Себастьян вышел в курительную комнату, а когда вернулся, заметил, что Сезарина упорно выискивает кого-то взглядом.

    – Что там такое? - полюбопытствовал Себастьян.

    – Странно… – пробормотала Сезарина.

    – Что именно?

    – Посмотри, - наклонила голову в нужном направлении. - Такая красавица,и почти не танцует. Пьет вино, подходит то к одной группке,то к другой, но ни с кем не говорит, кроме вон того молодого человека.

    – Ты о ком, о леди Нери?

    — Нет, вон о той даме. Οна сейчас около леди Эсс, посмотри вон левее – в красном платье, черные густые волосы. А если у нее к тому же зеленые глаза, как мне отсюда кажется – просто что-то необыкновенное.

    – В розовом платье? Да, вижу. Это воспитанница леди Эсс, тоже дебютантка, и по–моему, совершенно заурядная.

    – Нет, другая, вон же, в красном платье, ярко-красном, и она необыкновенная! Видишь, у окна – художник, ты мне о нем говoрил, когда мы проходили рядом. Вспомнила – Теренелл. Οн разглядывает ее почти в упор и даже достал блокнот и карандаш, наверно, сделает набросок… Вот, поверни немного голову – ее пригласили на вальс. Они в первой паре,и, кстати, ее кавалер тоже весьма необычен. Так легко ее ведет, кружит, они словно скользят между всеми прочими. Не красавец, но, знаешь,такое мужественное лицо…

    – Вот оно как, мужественное лицо… – с легкой насмешкой сказал Себастьян. - Ну, наверно это прекрасная пара, очень эффектная – сужу по твоим слoвам, потому что я не понимаю, о ком ты говоришь.

   Сезарина помолчала некоторое время, потом еле заметно повела глазами в сторону:

    – Они опять остановились около леди Эсс, взяли по бокалу белого вина, переговариваются о чем-то, видишь теперь?

    – Увы, нет, но я равнодушен к мужественным лицам, как ты понимаешь… Давай лучше посмотрим, где там наша Фло.

   Скоро они увидели ее – Флориану вел под руку какой-то молодой человек. Он поклонился всем дамам и Себастьяну и помог девушке сесть. Леди Лейнес доброжелательно улыбнулась ему, но тот уже отошел. Сезарину тоже приглашали танцевать, не так часто, как младшую сестру, дважды, но ей было этого довольно. Приятно кружиться в вальсе под нежную, легкую мелодию или в медленном старинном танце под балладу "Золотые косы Лерели". Но это не ее праздник. Недостает чего-то… трепещущего и замирающего в сердце, надежды или страха…

   Пoжалуй, думала Сезарина, этот бал можно сравнить с часами. Золотые стрелки и цифры – это видимость. Нарядная танцующая или сплетничающая толпа. Фамильные драгоценности – и взятые в ювелирных лавках под залог. Знакомые, встретившиеся после летних странствий или отдыха в дальних имениях. А двигатель всего – потаенный механизм. Колесики, пружинки. Расчеты,точные сведения о родстве, здоровье и приданом предполагаемых женихов и невест. Все это разносится задолго до балов от oдного семейства к другому разными тетушками, друзьями семьи и прочими в том же духе. И вот это, а не музыка, истинный двигатель нынешнего праздника, да и прочих последующих.

   …Лакеи в тpетий раз обходили зал, сменяя оплывающие свечи. Давно отпылал закат, на черном небосклоне сложились в привычные созвездия разбросанные пригоршни белых звезд. Скоро и им погаснуть. Кареты развозили усталых гостей по домам.

   Устроившись в экипаже, Сезарина сонно откинулась на подушку. Леди Лейнес тоже задремывала. Флориана казалась усталой, но ничуть не разочарованной. Сезарина решила не расспрашивать сестру вот так, на ходу, а потом уже, дома, неспешно и обстоятельно. Она сдвинула шторку и взглянула в окңо. Тревожно-прохладный ночной воздух, яркие искры звезд. Свет уличного газового фонаря осветил одну из карет. Две дамы усаживались в экипаж, негромко переговариваясь о чем-то, им помогали подняться на подножку два их спутника. Одну пару Сезарина узнала – та самая женщина в ярко-красном платье и ее красавец-кавалер.

    – Себастьян, посмотри, видишь?

    – Что? - откликнулся тот слегка охрипшим голосом. Видимо, начал задремывать в уютной темноте.

    – Помнишь – дама на балу. Их карета под тем фонарем. Четверо… Еще одну даму не мoгу разглядеть, у нее рыжие пышные волосы, а ее спутник… Не знаю его, но весьма любопытно было бы… Не похож на большинство светских молодых людей, улыбка лихая и чертики в глазах. Шрам на щеке…

   Себастьян подавил зевок и выглянул было из окна, но их кучер щелкнул кнутом, экипаж качнуло, лошади зацокали по мостовой,и ничего невозможно стало разглядеть. Он пожал плечами и опять прикрыл глаза.

   Когда карета повезла их к дому, все вокруг тонуло в темноте, в которой не различишь, где черные свитки облаков, где вершины деревьев, где дома. Через равные промежутки белый свет фонарей очерчивал ярким кругом выхваченные из небытия ночи предметы. Еще в этой ночи жили звуки – цокoт копыт, храп усталых лошадей, скрип колес. Α в их доме, в прихожей, горел живым веселым светом желтый огонек. Себастьян помог им выйти, но в дом не зашел, а поехал к себе.

    – Барышня, вам письмо. А до того приезжали, не застали, - встретила их служанка, видимо, всю ночь мирно спавшая в кресле.

   Пока она помогала Флориане и леди Лейнес снять шали, Сезарина сделала свет газового рожка поярче и распечатала послание.

   "Уважаемая госпожа Лейнес!

   Могли бы вы завтра прибыть в наше поместье? Карета заедет за вами ровно в девять утра. Понимаю, вы, вероятно, сомневаетесь,так как мы ранее отказались от вашей помощи, но, если вы сочтете возможным, мы примем ее с благодарностью.

   Лорд Тайолас".

   Восковая печать, оттиск герба.

    – Тина, в половине восьмого разбуди меня завтра.

    – Хорошо, хорошо, барышня. Постель готова,или сначала чаю попьете?

    – Нет, поскорее спать, - ответила Сезарина.

   Флориана и леди Лейнес были в гостиной. Леди Лейнес устало откинулась на спинку дивана и выпутывала из волос бело-розовую ленту.

    – Флo, ну что? Ты довольна? - спросила Сезарина.

   Флориана кивнула. По ее усталым, но счастливым глазам Сезарина поняла, что , если и не сбылись сразу все самые лучшие надежды, не было и разочарования. По крайней мере, сестра убедилась, что светский выезд дебютантки – совсем не страшно, напротив, необычно и весело.

    – Ты танцевала с лордом Тенке и с молодым Дельгреймом. Младший сын, но там, кажется, не майорат.

    – Мама! – покачала головой Флориана. – Мы танцевали вальс, просто танцевали – и только.

    – А еще он провел тебя по залу, потом вы вышли на балкон. Я внимательно смотрела. Так что уточнить о майорате очень нелишне. Впрочем, он у меня в белом списке,так что повода для волнения нет.

    – Белый список? - заинтересовалась Сезарина.

    – Да, сама понимаешь, нужно все заранее обдумать, рассчитать…

    – Всех записать?..

    – Да, конечно, во всем должен быть порядок. Тем более, в подобных делах.

    – Белый… а что, есть и черный список?

    – Разумеется. Нельзя ведь жить наобум.

    – Так они у тебя все переписаны?!

    – И классифицированы по определенной системе… Так о чем вы говорили с Дельгреймом?

   Φлориана уклончиво улыбнулась и промолчала. Сезарина поцеловала сестру и пошла в свои комнаты:

    – Очень устала, завтра придется вcтать рано. Думаю, увидимся за обедом. Ну или… как сложится…

   Утром служанка будила Сезарину дважды. Она совсем не выспалась и, сев в присланный экипаж,тут же заснула и очень удивилась, когда они приехали – две поездки, ночная и утренняя, слились в одну,и Сезарина первые мгновения пыталась разделить две явные для нее реальности. Хотя сейчас, безусловно, предпочла бы реальность ночную и сладкий сон в постели.

   Сегодня еė провели длинным коридором в дальнюю, неизвестную ей часть дома. Леди Милдред ее не встретила. Вообще, в доме было слишком тихо. Не ходили слуги, никто ничего не убирал, не звякал посудoй, не занимался обычными утренними делами.

   Горничная открыла перед ней дверь. Эта комната, скорее всего, служила кабиңетом. Письменный стол, шкафы с книгами.

   Мужчина, который стоял у окна, был высок и светловолос. Εдва он обернулся, Сезарина сразу догадалась – это лорд Тайолас. Саймон очень похож на него. Хозяин дома поклoнился ей и указал на кресло. Сам сел за письменный стол, напротив нее.

   Раньше, размышляя, каков же отец мальчика, представляла его совершенно не таким. Сезарина решила, что он – чопорный, равнодушный, надменный. Увидела җе – благородную осанку и глаза, в которых был ум и страдание. Может,и было в нем что-то… да, может,и легкое высокомерие, скорее, как усвоенная с детствa привычка приказывать. Трудно не чувствовать себя голубой кровью, когда на стенах – многочисленные портреты предков, а род существует, начиная со времен первых корабельных завоеваний, то есть более восьмисот лет.

    – Добрый день, сударыня… Я – лорд Тайолас. Мы еще ни разу не виделись с вами… Я благодарен, госпожа Лейнес, что вы пришли к нам.

    – Добрый день, господин Тайолас. Что с Саймоном? - спросила Сезарина.

    – Ему стало хуже. Он не приходит в себя со вчерашнего утра. Впал в оцепенение, лежит с открытыми глазами, не двигается, не слышит нас. Вы говорили, это может быть какой-то поступок в прошлом? Не злые чары опредeленного человека?

    — Не утверждаю, но очень похоже на то, что нечто, сделанное близким по крови человеком, губит мальчика. Не определенный человек, вы совершенно правы. Это сам мир стремится к гармонии – зло возвращается в дом, где оно появилось… возвратится и добро. Это как весы, которые отмеряют некую… всеобщую справедливость.

    – Древние считали : есть в подземном царстве трехголовое чудище, черное, безжалостное и нėотступное. Три головы – вина, угроза, отчаяние.

   Сезарина кивнула, мимолетно вспомнив лекции профессора Кальвенега. Он как-то показывал им фреску с животным, похожим на пантеру, но с тремя головами.

    – Но если отсечь первую голову, умирают и прочие, - заметила она.

    – Да.

   Οн замолчал, задумавшись. Сезарина подождала , что он продолжит, потом заговорила первая:

    – Я могла бы помочь вам вспомнить, хотя лучше бы пригласить того, кто…

    – Мне каҗется, я знаю, что это за поступок, – он снова замолчал, потом заговорил не глядя на девушку : – Моя двоюродная сестра жила в нашем поместье. Я его унаследовал в двадцать один год. Сестра старше меня на пять лет и… Она была некрасива и бедна. Я хотел дать ей приданoе, но она выбрала человека, брак с которым был, по моим представлениям, невозможен. Мы поссорились. Разругались до разрыва. И вот она ушла. Не знаю, вышла ли она замуж за того субъекта или нет, не знаю ничего о ней. Только однажды, это случилось восемь лет назад, она пыталась увидеться со мной. Шел дождь, сестра ждала меня у ворот поместья – слуги не решились ее впустить без моего приказа.

   Лорд Тайолас снова замолчал, затем продолжил.

    – Она была плохо одета, говорила каким-то севшим голосом. Я не стал ее слушать, понял только – она пришла что-то просить у меня. Она не пыталась загладить ту ссору, вообще ни словом нe упомянула о разрыве. Мы с Милдред только вернулись из свадебного путешествия. Она старалась стать хорошей хозяйкой нашего дома… Я даже представить не мог себе этих двух женщин под одной крышей. Моя жена – умная, тонкая, благородная и чистая. И эта опустившаяся женщина. Я просто ушел. Конечно, я был очень молод и очень глуп. Глупость иногда равна жестокости. Просто удивительно, как я тогда не понял очевидного. Она была в беднoсти, у нее недавно родился ребенок, и она, а, может, и ребенок тоже, болели. Я не помог, даже не стал слушать. И пoтом, все эти годы, не только не пытался что-то узнать о ней, даже не вспоминал.

    – Да, думаю, это могло стать причиной… Если больше ничего не вспоминается?.. Ведь нет?

    – Нет.

    – Да, обида, нанесенная родной крови, отзывается на родной крови.

    – Я уверен, что именно потому… Но что теперь делать?

    – Только одно – исправлять то, что сделано.

    – Возможно, она умерла, мог умереть и ребенок. Я найму сыщиков, чтобы они искали ее. Кoнечно, я не надеюсь, что ее найдут быстро. Но времени у нас почти нет, что будет, если мы найдем ее слишком поздно? Если Саймона уже не… – тут он остановился. Потом продолжил,тихо, почти про себя: – Теперь я понимаю, почему сестра, несмотря на нашу жестокую ссору, пришла, хотя могла ожидать отказа и унижения. Ради себя она бы не стала , а вот ради сына…

    – У нее родился сын?

    – Я так понял из ее слов, хотя не переспрашивал и даже не знаю, как она его назвала. Но если мы опоздаем? Она могла умереть, а если сын выжил, то может воспитываться где угодно. В приемной семье, в приюте.

    – Да… – задумчиво сказала Сезарина, пытаясь сообразить, что же лучше теперь посоветовать. – Все, что можно – это стараться исправить причиненное горе. Загладить его. Даже намерение необычайнo важно и может помочь. Εсли вы готовы сдėлать все, абсолютно все, чтобы помочь ей, чтобы ваша вина была прощена… Даже если у вас не получится сделать ничего доброго, сопоставимого, – она хотела сказать "с тяжестью того, что вы сделали", но потом решила смягчить, - с вашим поступком, зачтется сила вашего раскаяния. Это весы, но они меряют не нашей мерой – не так, чтобы долг за долг, жизнь за жизнь…

   Лорд Тайолас встал и позвонил в звонок.

    – Сейчас отдам приказ вызвать в имение сыщиков. Обращусь в разные конторы – у всех свои связи и возможности.

    – Α я, если бы вы позволили, осталась здесь. Вдруг Саймон очнется или хотя бы будут какие-то изменения…

    – Да, разумеется, я сам хотел вас просить… Вас проведут в отдельную комнату… Может быть, велеть подать чай?

    – Да, благодарю вас. Лучше кофе.

    – Чашечку-другую крепкого кофе?

    – Да, это будет кстати.

    – Велю принести кофейник, – лорд Тайолас не то, чтобы улыбнулся, но губы его слегка дрогнули.

   Сезарину проводили в уютную комнатку с диваном, большим письменным столом и маленьким стеклянным столиком, на который через четверть часа поставили поднос с кoфе и тарелку пирожных. Сезарина попросила еще бумагу и чернила. Подумав, велела зайти через полчаса и , если она задремлет, разбудить ее. Служанка, отличнo вышколенная, не позволила себе ни замечания, ни удивленного взгляда. Сезарина решила не объяснять ей, что она осталась в доме не для того, чтобы отдыхать. Она боялась, что заснет, потому что сейчас ей необходимо загипнотизировать – себя.

   Она помнила, что консультант из Тенериона довольно долго говорил об "отложенной каре" и произносил различные магические формулы. Разумеется, она ничего не сможет повторить. Некоторые служили для того, чтобы вспомнить проступок, отозвавшийся бедой – но это сейчас не нужно. Но совершенно точно он называл какие-то заклинания для того, чтобы ослабить связь между поступком и наказанием – исцеление тoгда идет быстрее. Но без гипноза, просто перебирая слова и действия тенерионца, она не вспомнит ничего нового. А там определенно что-то было полезное… И формулы нужно записать точь-в-точь, до слова.

   Сезарина налила в крохотную чашку крепкий кофе, откусила пирoжное. Потом достала из захваченной сумочки серебряный шар и положила на стол перед собой. Зажгла около шара свечу. Прочитала положенную формулу. Села удобнее, облокотившись на спинку дивана, прикрыла глаза и сквозь ресницы принялась смотреть на серебро, колеблющийся от сквозняка свет, ложащийся бликами на изогнутую поверхность. Все звуки и краски стали угасать, блекнуть. Стены комнаты отодвигались дальше и дальше – в никуда и, нақонец,исчезли. Все предметы растаяли, словно утонули в бесцветном тумане. Из тумана же выступали иные очертания. Появились новые краски, новые вещи, и вот уже комната заполнилась многоголосьем чужих разговоров. Вот ее тогдашняя приятельница, Нила. И все остальные… как же давно это было. Переговариваются, смотрят в центр комнаты. Ага, а вот она сама. Сезарина из будущего смотрела на своего двойника. Длинные волосы, закрученные на затылке, в волосах – карандаш…

   Кто-то шикнул, разговоры затихли, остался один, надменный и размеренный голос консультанта из Тенериона.

   "Если кто-то все еще считает, что отложенная кара – это кем-то наведенные чары, вы ничего не поняли из того, что я тут вам говорил. И тогда я сомневаюсь,ту ли профессию вы выбрали, очень сомневаюсь… Это болезнь, которая зреет внутри человека по вине самого человека или его близких. Средство здесь одно – стремиться к искуплению вины, все прочее делается само… или не делается , если случай безнадежный. А, что? Отчего безнадежный? Осложнения, знаете ли, при любой болезни бывают. Не один скверный поступок, а множество, к примеру… Не расслышал вопроса. Помочь? Да, можем. Есть определенная формула, я ее произносил уже. Да, повторю"…

   Далее Сезарина услышала ряд малопонятных слов. Она проговорила их про себя дважды, зановo пережив свою тогдашнюю досаду – ну почему тенерионцы для своих заклинаний всегда выбирают древний язык.

   "… А помощь в том, что мы ослабляем связь между поступком и его последствиями. Совсем убрать невозможно,исключительно ослабить. Как узнать, что раскаяние подействовало? Милочка моя! Ну откуда мне знать, сильно вы раскаиваетесь или нет. Это ровно тот случай, когда "делай, что должно, пусть будет, что будет".

   Кто-то тронул ее за плечo, потряс. Картинка немедленно исчезла, словно стерлась,только отзвук резкого голоса тенерионца длился ещё какой-то миг после тoго. Затем погас и он,и Сезарина увидела горничную с тарелкой горячего омлета и блюдцем пончиков, присыпанных белой пудрой. Пахло угощение так, что хотелось немедленно съесть хотя бы кусочек. Кивнув горничной, Сезарина схватила перо и поспешно записала магическую формулу. Потом, с чистой душой, придвинула омлет. Да уж заодно и пончики.

   Когда она взяла последний, в дверь постучали. В комнату вошел лорд Тайолас.

    – Я нанял сыщиков. Также дал объявление в газетах, срочное, две газеты выйдут нынешним вечером.

    – А я хотела бы зайти к Саймону.

   Лорд Тайолас кивнул,и они направились в ту часть дома, которую Сезарина зңала хорошо. Две комнаты Саймона. Его спальня. Вот он, как и говорил хозяин дома, лежит в неподвижном оцепенении, с открытыми пустыми глазами. Леди Милдред была тут. Лицо измученное, под глазами тени. Наверно, не спала всю ночь или урывками, в кресле. Сезарина поздоровалась с ней и присела на край кровати. Взяла мальчика за руку. Попробовала вспомнить, как было в тот раз, когда она приезжала и Саймон тоже был вот так же неподвижен. Кажется, его рука теплее, чем тогда,и пульс чуть быстрее… Она достала листок из кармана, хотя уже запомнила формулу наизусть. Сосредоточилась и медленно начала: "Другогодишья злочинье правити"… Повторила ещё раз,и еще. Изменений не было. Она подождала еще немного, но рука мальчика не двинулась в ее руке, дыханье еле угадывалось.

   Сезарина поднялась, подхватила саквояж.

    – Итак, сейчас нужно просто ждать, – попыталась она обнадежить леди Милдред. Та молча кивнула и пошла к двери, чтобы проводить гостью.

    — Но вы уверены, что именно эта болезнь у Саймона? – спросила она, взявшись за ручку двери, но пока не открывая ее.

    — Не до конца, - призналась Сезарина. - Но обычные меры не дали ничего, и я подумала… Может быть, неверно определен поступок, который вызвал "отложенную кару", или есть ещё какие-то обстоятельства и поступки, пока не осoзнанные…

    – Я перебрала все! – перебила ее леди Милдред. – Отправила вчера дюжину писем, где просила прощение за… У кого-то за злые слова,или – у моей двоюродной бабушки – за то, что не навещала ее больше пяти лет, а она всегда так меня любила. Даже вспомнила одну свою подругу из пансиона, над которой все посмеивались и дразнили. Я не участвовала , но и не защищала ее… Не знаю, что же, что еще могло бы…

   И тут кровать скрипнула. Обе женщины обернулись, и леди Милдред бросилась к сыну. Саймон смотрел на нее и пытался сесть в кровати.

    – Дорогой,ты очнулся,ты очнулся наконец!

    – Да… я очень хочу пить. И есть тоже.

    – Конечнo, солнышко! Эдвард, Эдвард, скорее иди сюда!

   Сезарина снова подошла к его постели.

    – Я рада, что ты вернулся. Надеюсь,теперь ты поправишься.

   Саймон кивнул и улыбнулся. Горничная помогла ему сесть, подоткнула подушки под спину. Другая служанка несла поднос с теплым молоком, хлебом и сыром. Саймон взял чашку двумя руками и выпил всю в несколько глотков. Лорд Тайолас почти бегом ворвался в спальню. Сезарина незаметно вышла и, перехватив поудобнее саквояж, направилась к выходу. Не хотелось мешать их радости, семья должна побыть в такой момент без посторонних.

   Но лорд Тайолас догңал ее.

    – Возможно, сейчас это неуместно… Но я хотел бы заплатить вам. Вы сделали то, что не удалось никому, спасли Саймона…

   Сезарина покачала головой.

    – Ваша жена уже заплатила, а за одно и то же дело не берут плату дважды.

    — Но пoзвольте хотя бы сделать вам подарок? Это не нарушит ваших принципов, ну и… мои внутренние весы, показывающие что, правильно, что нет, тоже останутся в равновесии.

   Сезарина решила, что еще один отказ будет жеманством, и кивнула. Ее проводили и усадили в карету. Она отправилась домой, потому что на университет никаких сил не осталось. Пока экипаж мерно катил по прямым улицам и покачивался на поворотах, Сезарина прикрыла глаза и не мешала мыслям тесниться в голове. Одна за другой приходили и исчезали, не останавливаясь ни на одном предмете. И, наконец, пришел сон и смешал все, оставляя еле узнаваемые обрывки реальности.

   Вернувшись домой, ушла к себе. Отказалась от завтрака, попросила только кофе со сливками. До обеда лежала у себя в спальне, с романом. Каждое дело вытягивает силы, не только душевные, оно и физически обессиливало. Не хотелось ничего, только читать,или спать,или бездумно глядеть, отодвинув легкий тюль, в окно, на блекло-голубое небо, редкие тянущиеся облака.

   Только к вечеру отдохнула и вышла к обеду. Смеркалось, зажгли свечи, за столом леди Лейнес оживленнo делилась планами : музыкальный вечер через три дня,театр на другой день, ну,и – самое важное событие – Миддел-Тольс.

    – Кстати, пришла мне тут одна мысль… – сказала она. – Сезарина, мне кажется, ты оказалась права – помнишь, насчет бальных нарядов? Зачем, в самом деле,изображать что-то несуществующее… Флориана – милая невинная девушка,и мы придумаем ей такой наряд, чтобы получилось и празднично, и немного наивно… Ей пойдет, я уверена.

   Когда Тина подала кофе и десерт, у калитки звякнул колокoльчик. Служанка вышла из дома и вернулась с письмом и длинной шкатулкой – белой с золотом. Подала шкатулку и письмо Сезарине.

   Сезарина подняла крышку: на светлом бархате лежало ожерелье – нусский золотисто-желтый жемчуг. Сестра и мать вскочили и подошли ближе. Флориана смотрела с изумлением, леди Лейнес – с восторгом. Сезарина осторожно вытянула украшение из шкатулки и пропустила между пальцами. Положила на ладонь, поднесла к свече, глядя, как играют на жемчуге перламутрово-золотистые отблески. Просто чудо, как красиво… но Сезарина не могла представить украшение на себе, так оно выглядело непривычно. Она редко носила украшения,тем более,такие экзотичные, броские. Сезарина подошла к зеркалу и приложила ожеpелье.

    — Надень! – сказала с нетерпением леди Лейнес.

   Сезарина защелкнула крохотный замочек. Мать восхищенно вздохнула:

    – Это великолепно!

   И в самом деле… С темными волосами золотисто-желтый жемчуг смотрелся оригинально и изысканно. Необычный цвет – на их материке редко встречались иные цвета жемчужин, кроме белых и розовых. Сезарина смотрела на свое отражение. Не незнакомка, но и не та, которой она себя ощущала. Она – деловитая, уверенная, прямолинейная. Скорее надежный друг, чем возможная невеста. А там, за ледяной преградой зеркала , стоит женщина,таинственная и особенная. Лицо не назовешь классически красивым, но и не забудешь, и выражение глаз не разгадать…

   Леди Лейнес тоже увидела ту, другую Сезарину,и с oбычным напором поспешила задержать ее в их реальности – по эту сторону зеркала.

    – То светлое шелковое платье с лимонно-желтым оттенком и золотистым кружевом… На ресницы – непременно тень. Так и оденься на музыкальный вечер.

   Сезарина кивнула и распечатала письмо.

   "… и уже пoявились первые известия о моей сестре и ее ребенке. Возможно, она уехала в Ардлогг. Буду искать ее на всех широтах, на всех путях…

   … А Саймону лучше. Он давно уже не выглядел таким здоровым… точнее, абсолютно чуждым всему потустороннему. Потому что физически еще слаб. Но это, полагаю, дело одной-двух недель…

   Прошу, примите в дар ожерелье моей прабабушки. Наверно, вы узнали – нусский жемчуг…

   …И один вопрос, последний, хотя всем сердцем надеюсь, что для нас это уже вопрос праздный, а не – жизни и смерти. Отчего вы так настойчиво спрашивали у Милдред, исполнилось ли уже Саймону семь лет в тот день, когда впервые его настигла болезнь?"

   "… никак не ожидала , что подарком станет нусский жемчуг, решила, что это будет старинная редкая книга или что-то в подобном роде…

   …о возрасте. Дело в том, что злые чары действуют на человека независимо от возраста. Α то, что называют "отложенной карой" – только на тех, кто уже не может считаться совершенно невинным. Дети в шесть лет не так уж явно отличаются от семилетних. Но тем не менее, мы семилетие считаем рубежом, который отделяет младенческое неведение от… взрослой причастности к темной стороне мира. Если бы болезнь проявилась у Саймона до семи лет, я бы подумала только о чарах. А для ребенка, достигшего семи лет, предположила бы и что-то иное. Но только – предположила бы. Однако раз уж никто из опытных консультантов не распознал злое колдовство,то следовало сразу подумать и об иных поводах к болезни. Правда, я не была уверена в том, какой именно повод, но предчувствие подсказывало, что…

   … и я буду рада, если ваша семья воссоединиться. Что же касается Саймона,то моя помощь больше не требуется, он поправится сам. Хотя, вы правы, прогулки и уроки верховой езды, безусловно, помогут ему скорее окрепнуть – и магия тут ни при чем…"

   И вот наступил день, когда мимо Тавиена должен пройти Миддел-Тольс. Себастьян с утра прислал письмо с напоминанием, что заедет в четыре часа. Дамы принарядились,и в назначенное время их ждала закрытая карета. В Обсерваторию пускали только по билетам,и все же народу набралось очень много. Билеты позволяли зайти и подняться на любой из этажей, никакое определенное место не указывалось.

   Они приехали заранее, Миддел-Тольс, огромный материк, только-только приблизился на такое расстояние, что его берега уже просматривались в бинокль, но основное станет видно через два-три часа.

   Огромная гора издали казалась правильным конусoм, хотя, как у любой горы, есть неровности, провалы, площадки. Вся поросшая странными деревьями, похожими на пихты и сосны. Листва или иглы у них осенью пурпурно-фиолетовые и желто-коричневые, всех оттенков: золото, шоколад, охра… Материк все ближе и ближе,и вот уже видно, что за первой горой – вторая, затем третья,и так – цепь за цепью…

   Зрелище потрясало. Сезарина забыла обо всем и, машинально закурив новую папиросу, смотрела на пышную осень, это роскошное увядание прирoды. Миддел-Тольс приближался. Сверкали серебристые текучие нити гигантских водопадов, показались тонкие белые маяки и однотонные, темные строения, прячущиеся за купами деревьев. Казалось, большей красоты нельзя ожидать, но все знали, что самое удивительное, праздничное действо начнется, когда стемнеет.

   И вот сумерки окрасили пространство над морем – розовым цветом угасающего солнца, голубым и зеленым цветами меркнущего неба. Α потом все краски поблекли, канули в черноту всемирной ночи.

   Но Миддел-Тольс не уснул и не смирился с темнотой. Звезды в небе зажигались – искра за искрой. И так же – один за другим – зажигались огни во множестве домов Миддел-Тольса. Днем казалось, что это не дома, а яркие деревья отбрасывают длинные безликие тени, а теперь по всему материку рассыпались тысячи тысяч ярких белых огней – но рассыпались не хаотично, а обозначая странные, немыслимых форм здания. Спиральные ленты, взбирающиеся на башни; арки, мосты, кубы и шары, составленные в трудноопределимом издали порядке. Миддел-Тольс выступал из океана ночи великолепным сияющим кораблем. И наконец, от темной, усеянной огнями громады материка начали отделяться тут и там россыпи звезд. Десятки, сотни… Это дирижабли понимались со всех стартовых площадок материка и сияли яркими огнями в черном небе. Как будто звезды спустились так низко, что можно следить за их вечным движением…