Глава 10: Мораль и клыкастость: ищем компромисс

Оказалось, у моих превращений есть меню. Как в плохом приложении для доставки еды: можно заказать всё сразу, можно только закуску, а можно и вовсе получить не то, что заказывал.

Вариант «Делюкс»: Полный комплект, как в кино. Рост прибавляет сантиметров эдак на пятьдесят, отчего все мои любимые джинсы превращаются в бриджи. По всему телу пробегает волна густой, грубой шерсти — с одной стороны, греет, с другой — стирать потом невозможно. Морда вытягивается, уши становятся такими чуткими, что я слышу, как сосед этажом выше храпит, а когти и клыки... Ну, с ними всё ясно.

Зрелище, скажу я вам, на любителя. Особенно если этот любитель — фанат низкобюджетных хорроров.

Вариант «Частичный ассортимент»: Это уже интереснее. Можно, например, выпустить только когти. Удобно, если нужно вскрыть упрямую упаковку от сыра или поцарапать обидчика на парковке (шутка. Наверное). Или только клыки — для устрашающей улыбки в пробке. Правда, контроль хромает. Захотела когти — получила вместе с ними и усилившееся обоняние, а потом весь день чихаю от пыли, которую раньше не замечала.

Вариант «Эконом»: Или «сбой системы». Просто звериные глаза в зеркале, внезапно сверхчувствительный слух или рык вместо звонкого голоса. Самое противное и непредсказуемое состояние. Будто твое же тело над тобой издевается.

Я завела для этого отдельную графу в своей зловещей тетрадке с котёнком. «Каталог уродств». Выяснила, что на полную катушку меня выносит только сильный стресс, паника или тот самый медный запах страха. А вот частичные преобразования начала провоцировать… моя обычная жизнь. Вернее, её отсутствие.

Мой организм вдруг восстал против всего, что мешало ему быть идеальной машиной для бега и убийств. Кофе, мой верный спутник с университетских времён, теперь вызывал учащённое сердцебиение, тремор и острое желание погоняться за голубями. Алкоголь — так и вовсе стал персональным врагом. После двух бокалов вина я не пьянела, зато у меня немели пальцы на ногах и дико хотелось выть на луну. Пришлось переходить на чай с ромашкой.

Я стала подозревать, что мой внутренний зверь — ярый ЗОЖник и трезвенник. Ужасная перспектива.

Зато выносливость выросла до абсурдных уровней. На днях я проспала на пятнадцать минут больше и поняла, что опаздываю на автобус. Раньше это означало бы мучительную смерть на остановке с полными лёгкими выхлопных газов и мыслями о несправедливости бытия.

А в тот раз я просто... побежала. Не запыхалась, не закололо в боку. Лёгкие работали, как мощные меха, сердце билось ровно и уверенно. Я обгоняла велосипедистов, и мне казалось, что я могу бежать так целый день. Я примчалась на остановку ровно к подъезжающему автобусу, заскочила внутрь и отряхнула ладони о джинсы. Рядом стоящий паренёк с достоинством заметил: «Нормально так вмазала, сестрёнка». Я лишь кивнула, пытаясь скрыть лёгкую панику. Это было неестественно. Пугающе.

Но главным сюрпризом стала сила. В морге как-то раз Аркадий поскользнулся, перекладывая на стол «клиента» — мужчину под полтора центнера. Тело стало заваливаться набок, грозя грохнуться на пол со всеми вытекающими (в прямом смысле) последствиями.

Я была ближе всех. Инстинктивно я подставила плечо, упёрлась и... просто приняла на себя этот вес. Мускулы на руке напряглись, но не дрогнули. Я легко вправила тело на каталку, как пушинку. В голове пронеслось: «О, так вот для чего эти нелепые превращения!».

Всё бы ничего, если бы через секунду я не услышала оглушительный треск. Я обернулась. Моя свободная рука, всё ещё находившаяся на взводе, в порыве непотушенной адреналиновой волны с силой легла на металлический шкафчик для инструментов.

И оставила на его боку аккуратную вмятину размером с мою ладонь.

Воцарилась мёртвая тишина. Аркадий и Юра смотрели то на меня, то на вмятину с немым вопросом на лицах. Даже Борис Игнатьевич поднял бровь.

— Смирнова... — начал он. — Это вы... э-э-э... так расстроились из-за падения клиента?

Мозг заработал с бешеной скоростью.

— Это... это я ещё в школе! На турниках занималась! — выпалила я первое, что пришло в голову. — Рука крепкая! А шкафчик, видимо, бракованный! Ржавый совсем!

Я с силой хлопнула по шкафчику другой рукой, надеясь, что он не оставит ещё одну вмятину. К счастью, нет. Не оставил.

— Видите? — радостно заключила я. — Хлипкий!

Борис Игнатьевич посмотрел на меня так, будто я предложила ему вскрыть труп пришельца, пожал плечами и ушёл в свой кабинет. Аркадий перекрестился. Юра что-то забормотал на своём южном диалекте, явно о «силе богатырской».

Я же весь день проходила с горящими ушами и старалась не подходить к тому шкафчику. Теперь он стоял как памятник моей неуклюжей силе. Я поймала себя на мысли, что смотрю на свои руки с новым, странным чувством. Не со страхом. С любопытством.

* * *

Мысль созревала, как гнойник, — болезненно и неотвратимо. Я больше не могла ждать, пока «оно» вырвется наружу в самый неподходящий момент, устроив кровавый карнавал в районе помойки или, что хуже, в нашем морге. Нужно было взять инициативу в свои руки. Устроить генеральную репетицию. В контролируемых уже условиях.

Бабушке я бодро соврала, что мы с Машей едем на спонтанные выходные за город — «подышать воздухом, посмотреть на звёзды». Бабуля, конечно, хмыкнула: «Звёзды... У нас что, во дворе все звёзды повымерли?» — но пирожков с капустой в дорогу дала. Маше же я честно сказала, что уезжаю по семейным делам, и попросила на всякий пожарный не звонить два дня. Она, конечно, подумала самое интересное и пожелала «хорошо провести время с таинственным незнакомцем».

Таинственным незнакомцем оказалась я сама. В роли двух метрового волка.

Я уехала далеко, в самый глухой и заброшенный лесопарк, что нашла на карте. Забросила рюкзак с палаткой и консервами в ближайшие кусты — это был мой запас на случай, если эксперимент провалится и мне придётся ползти обратно обессиленной и разочарованной.

И вот я стою посреди старого соснового бора. Воздух густой от смолы и тишины. Ни души. Только я, деревья и моя идиотская затея.

Сердце колотится уже не только от страха, но и от дикого, запретного нетерпения. У меня уже было полное обращение, но на несколько минут. Это было в квартире и было ужасно неуютно.

Я закрываю глаза и пытаюсь не «захотеть превратиться». Это не работает. Вместо этого я пытаюсь вспомнить то чувство. Запах крови из морга. Холодный ужас от встречи с «Охотником». Беззащитность того мальчика у мусорок. Я копаюсь в самом грязном, самом тёмном своём страхе и злости.

И понеслась.

Сначала — знакомая боль в челюсти, будто кости выкручивают из суставов. Зубы удлиняются, упираясь в нижнюю губу. Потом — огненная волна по спине, и плечи расправляются, становясь шире, мощнее. Джинсы натягиваются до предела, а майка рвётся под напором появившихся мышц и густой, тёмной шерсти. Мир наклоняется — я становлюсь выше. Зрение обретает неестественную резкость, я вижу каждую иголку на сосне в двадцати метрах. А запахи... Боже, запахи! Я могу учуять мышиную нору под землёй, старую падаль за километр и сладкий дымок дачного костра где-то на опушке.

Я поднимаю руку — лапу? — перед лицом. Длинные, чёрные, изогнутые когти блестят в луне. Я издаю звук — низкое, глубокое горловое урчание, от которого по спине бегут мурашки. Это не рык страха, как тогда на помойке. Это... удовлетворение. Мощь.

И тут же в голову стучит паническая, человеческая мысль: «А что, если кто-то увидит? Охотники! Камеры! Спутники!» Я инстинктивно прижимаюсь к стволу сосны, пытаясь слиться с тенями. Мой сверхчувствительный слух ловит каждый шорох. Тут мышка, там сова... Ничего угрожающего.

Расслабившись на долю секунды, я делаю первый шаг. И чуть не падаю. Новое тело, новые пропорции. Движения мощные, но неуклюжие. Я иду, спотыкаясь о собственные ноги, и чувствую себя подростком, впервые вырядившимся в папин костюм. Величественный и ужасный владыка ночи, который вот-вот налетит на корягу.

Я решаюсь побежать. Первые шаги — неловкие, я путаюсь в своих же длинных конечностях. Но потом... потом это чувство. Мускулы работают идеально, как хорошо смазанный механизм. Я не бегу — я лечу над землёй, обгоняя собственный силуэт, отбрасываемый луной. Ветки хлещут по бокам, но почти не причиняют боли — мешает шкура. Это во сто крат лучше того сна. Это наяву.

Именно в этот момент меня и подловил инстинкт. Запах. Свежий, тёплый, живой. Заяц. Сидит, прижавшись под кустом, и дышит так громко, что мне кажется, будто я слышу, как стучит его маленькое сердце.

Внутри всё сжимается в тугой, голодный комок. Слюна наполняется той самой медной сладостью. Мышцы сами по себе напрягаются для прыжка. Добыча. Близко. Легко.

Я замираю, борясь сама с собой. Это тот самый момент истины. Бабушка говорила про «плохих людей». Но заяц-то не плохой. Он просто заяц.

«Убирай за собой, — звенит в ушах скрежещущий голос Груха. — Или тебя уберут».

С диким усилием воли я разворачиваюсь и, рыча от злости, ухожу прочь. Не бегу — именно ухожу, заставляя каждую мышцу подчиниться. Это сложнее, чем пробежать марафон. Это как отказаться от дыхания.

Я нахожу небольшой ручей и падаю на колени перед ним. В тёмной воде отражается нелепое, мохнатое существо с горящими глазами. Я смотрю на него и вдруг начинаю смеяться. Звук получается ужасающим — нечто среднее между кашлем, хрипом и настоящим волчьим тявканьем.

— Ну и рожа у тебя, Лиза, — выдыхаю я своему отражению. — Просто кинозвезда. Прямо с красной дорожки Каннского фестиваля ужасов.

Юмор, даже самый чёрный, спасает. Напряжение спадает. Я чувствую, как тело с облегчением сжимается, кости встают на место, шерсть исчезает. Через минуту я уже сижу на холодных камнях обычной Лизой— уставшей, в разорванной майке, но невероятно довольной.

Я сделала это. Я превратилась сама. И я не стала никого убивать. Ну, почти.

Обратно к палатке я шла, чувствуя лёгкость и странную эйфорию. Да, я монстр. Да, с рожей, которая только пугает детей и пушистых зверьков. Но этот монстр — мой. И, кажется, мы можем договориться.

Главное — практика. И чтобы бабушка не увидела дыру на спине у моей любимой кофты. Придётся сказать, что порвала о забор. Или о медведя. Что, в общем-то, будет не так уж далеко от истины.