Глава 12 Беседа у костра

Алеста

Первые воспоминания – руки матери. Алеста не помнила её, ушедшую в другую жизнь. Всегда казалось: мать обманула Предназначение, ускользнула, чтобы не знать инакости, а потому не захотела иметь прошлого, в котором оставила её, Алесту, и свой дар.

Первые шаги и первые слова – корявые и неловкие – остались там, где белели материнские руки. Тонкое изящество, запах растительных благовоний, красивое тело – пожалуй, всё, что помнилось о той, кто дал ей жизнь.  Может, это и к лучшему: хранить нужно только хорошее – этому учила её бабушка что всегда была рядом.

Алеста не знала отца, не помнила матери, зато очень долго находилась рядом с мудростью и вечным терпением. У бабушки хватало сил справляться с непоседливой девчонкой, пророчествовать и сеять свет. Алеста видела его не душой, а глазами – голубоватую полупрозрачную пыль, что окутывала фигуру размытым контуром.

Она не встречала такого больше ни у кого, а потому считала: бабушка особенная. В детстве это удивляло, а позже, измерив жизнь десятками лет и толпами людей, утвердилась в мысли, что свет – явление уникальное, присущее только той, что шла с Алестой долго-долго, пока не иссяк источник.

Всё случается вовремя, даже трагедии.  Когда бабушка ушла, Алеста растерялась: никогда не была сильной, а потому позволяла вести себя, не задумываясь, что будет дальше. Не заботил быт, тяготы и лишения – всё проходило стороной и не задевало, потому что было кому заботиться и баловать.

Они не всегда жили в горах. Долго кочевали городами, меняли места и везде находили приют: прорицательниц если и не встречали всей душой, то никогда не отказывались узнать будущее или прошлое, а потому быстро находились кров и еда.

Бабушка заставляла её учиться. Алеста не понимала, зачем нужны знания, когда сила, сидящая внутри, позволяла видеть острее, чувствовать больше и поражать воображение даже искушенных.

У каждого свой дар – так считала она. Нет смысла средненько владеть чем-то ещё, если твоя сила уникальна и неподвластна рожденным с другими способностями. Но бабушка рассуждала иначе.

– Ты только подумай, Алли: сила помноженная на силу даёт толчок, и пробуждается нечто, недоступное ранее.

– Если так думать, – возражала Алеста, – то и пророчествовать могут все.

– Могут, –серьёзно говорила старая Янула, – но не хотят.

– Я считала, прорицательницами рождаются, а не учатся, что дар наш – уникален.

– Конечно. Ты права. Исключительная сила, как и любая другая, – соглашалась бабушка и загадочно улыбалась.

Гораздо позже Алеста поняла, что хотела втолковать мудрая Янула.

Лишившись самого дорогого, беспомощная и жалкая, дева-прорицательница не знала, что делать дальше. Жизнь, казалось, потеряла смысл. И тут она снова увидела свет.

Светилась девчонка, что пришла на порог её дома вместе со стакером. Алеста не сразу увидела её контур – проступил после пророчества. Не голубое мерцание, как у бабушки, а розоватый перламутр, но какая разница? Это был знак: ушёл один свет, появился другой, а значит надо идти вслед – не раздумывая и не колеблясь. Тем более, что горы, хоть и давали уединение и покой, всегда пугали безмолвием и одиночеством, подогревали страхи. Перемены Алесту не страшили, а новая жизнь сулила неожиданности и приключения, новые ощущения и знакомства.

В глубине души таилась слабость: Алеста любила находиться среди людей. Ей нравилось становиться центром внимания. И долгие годы отшельничества не смогли стереть желание притягивать взгляды, владеть вниманием.

Она купалась в этом. Кто-то мог подумать, что дева прорицательница – искусная лицедейка. На самом деле всё проще: она добирала то, чего не хватало ей для внутренней гармонии и душевного равновесия.

Внимание мужчин – маленький рычажок, дергая за который, можно чувствовать себя слабой и женственной, обласканной вниманием и заботой. Для этого не нужно колдовать и напрягаться: окружающие легко отдавали излишки тепла. В мире сильных и независимых женщин мужчины охотнее откликались на слабость:  их желание быть нужными зашкаливало, так почему бы не взять то, что отдавалось легко и с радостью?

Мужчины подспудно хотели быть сильными. Она неосознанно стремилась остаться маленькой девочкой, которую любит мать и боготворит отец. Чем не выгодный взаимообмен? И всё равно, что думают другие. В мире, где сила била фонтаном, можно не заботиться о мнении окружающих: слова всего лишь звуки – рассыпаются и тонут в водовороте событий.

Алесту всегда тянуло к тайнам. Осторожность уступала место безрассудности, а прорицательский дар в таких случаях помогал ей развивать чутьё. Не для кого-то, а лично для себя.

Долгий путь, пришедший с видением, стелился ей под ноги. По дороге она шла рядом с Гелланом и Дарой, поэтому бросила всё легко и не задумываясь. Тем более, что «всё» вмещало в себя заброшенную лачугу в горах и одиночество.

Алесту не страшили тяготы: жизнь научила расставаться с ерундой и хранить важное. Для неё не существовал барьер между внешним и внутренним: узнавать истинную суть вещей и людей  – каждый раз откровение. Именно поэтому не страшилась и не пугалась кровочмака. После Чаши Доверия не понимала, почему другие косятся и остерегаются лохматого кровососа.

Было в нём что-то притягательное. Не удивительно: именно так кровочмаки очаровывали жертв. Но кроме вполне понятного магнетизма существовало нечто другое. Любопытство. Алеста встречала кровочмаков в бытность переездов из города в город. Никогда не боялась их, но и не интересовалась. Живут и живут себе, забитые и подавленные, как мохнатки или деревуны.

Тогда не хотелось узнать, почему с ними случилось такое – хватало смутных обрывочных сведений из легенд да баллад. А сейчас она бы не отказалась заглянуть в темень и увидеть свет.

Айбингумилергерз терпел Алестино внимание – она чувствовала. Терпел, как животные покорно принимают внимание и любовь хозяев. Кровочмак не нуждался в заботе, а если и нуждался, то прятал это низменное желание очень глубоко. Лишь с Дарой он становился другим. И не потому, что девчонка давала ему еду. Алесте казалось: он тоже видит свет.

Все понимали: Айболит обречён. Он в безопасности, пока приютившие его люди движутся по пустынным дорогам, но первый же город на пути грозил разоблачением и смертью. Только Дара не хотела с этим смириться. Алесту восхищала её настойчивость и желание добиться своего. Такому упорству можно позавидовать.

– Завтра. Завтра попробуем, – сорвалось с Алестиных губ, и она ничего не могла поделать. Ей хотелось помочь упрямой девчонке и презренному кровочмаку. Но больше всего будоражил Алесту внутренний азарт: сможет ли она уломать мага? Шансы невелики, но от куража никуда не деться.

Она давно ловила его взгляды. Молчаливый Ренн держался от всех в стороне. Мало разговаривал, почти ни во что не вмешивался, безропотно взял на себя обязанность постоянного куховара. И хоть Ренн вообще не магичил, многие старались не сталкиваться с ним ни в пути, ни на отдыхе.

Звенящее одиночество. Алеста знала, что это такое, но и у неё не было желания сближаться с изгоем. Не потому что он плох, а потому, что строил барьеры. А она не скаковая лошадь, чтобы пытаться перемахнуть через забор до небес. Пусть уж сам преодолевает свои стены или научится их ломать.

Этим вечером, мило беседуя у костра и невольно натыкаясь на его взгляд, вдруг поняла: они похожи – маг и кровочмак. Оба отверженные, опасные, сильные. Кто знает: не будь противостояния несколько веков назад, может, они смогли бы дружить? Но в мире, где силы с избытком, каждый почему-то пытается помериться: у кого больше, кто мощнее, кто победит. Алеста знала ответ: в спорах на жизнь проигрывают все.

Он не выдержал. Когда большинство разбрелось готовиться ко сну, молча протянул ей ароматный напиток. Алеста поблагодарила взглядом, осторожно, прикрывая ладони рукавами, взяла кружку и вдохнула горячий пар. На глаза навернулись слёзы: похожие травяные напитки готовила бабушка. Знакомый запах растревожил сердце. Алеста опустила глаза и сделала глоток.

– Я чем-то расстроил тебя?

– Нет, – покачала головой, – наоборот. Всколыхнул воспоминания, те, о которых не забыть.

Костёр трещал, доживая, рассыпался искрами. Ренн подкинул хвороста. В лицо пахнуло теплом.

– Наверное, я был груб сегодня, – сказал, помолчав.

Алеста покачала головой и склонилась над кружкой. Носик и озябшие пальцы согрелись, а дыхание хотелось вновь и вновь наполнять чуть уловимой горчинкой и прохладой, лёгкой цветочной сладостью и мягким привкусом лесного разнотравья.

– Не у той просишь прощения.

Ренн стиснул губы. Смотрел в костёр. Сжимал пальцы в кулаки.

– Я не совладал с собою.

– Вот и плохо. Она девчонка, к тому же Небесная. У неё другие взгляды и мышление. Ты наорал за незнание. Не сказал «нет», не объяснил. Предпочёл задавить, а заодно помериться с Гелланом силой. Зачем?

Ренн опускает глаза и вздыхает:

– Если бы я знал.

Алеста поворачивает голову и смотрит на него пристально.

– Ты знал. Не ври хотя бы самому себе.

Утыкается лицом в напиток. Пьёт мелкими глотками, наслаждаясь.

– Спасибо, – протягивает пустую кружку магу.

Тот принимает посуду и прикасается к Алестиным пальцам.

Два взгляда встречаются, как случайные путники на узкой тропинке. Не разойтись, не разминуться.

У Алесты мило вспыхивают щёки. Глаза прячутся под трепетом ресниц. Пальцы осторожно выскальзывают из случайного плена. Дева легко поднимается и уходит. Ренн долго смотрит ей вслед. Смотрит, даже зная, что от Алесты – только лёгкий аромат в воздухе и больше ничего.

Маленький лагерь засыпает. Вокруг ни души. Только догорающий костёр подмигивает устало да уже неуловимый аромат витает над головой. Его почти нет. А может, нет совсем, но он продолжает чувствовать его и ничего не может с этим поделать.

– Пора отдыхать, Ренн.

Это Росса вынырнула из тьмы. Она единственная не делала вид, что он – пустое место.

– Почему тебе хочется так думать? – хмыкает лендра и ловко подбрасывает карты вверх.

Ренн понимает, что не смог скрыть мысли.

– А разве это не так?

Лендра присаживается рядом, гладит картинки пальцами . Объемные проекции то появляются, то исчезают. Кажется, что карты дышат и живут своей жизнью.

– Часто мы накручиваем себя. Хотим видеть только то, что нарисовали в своём мозгу. Отгораживаемся и не принимаем очевидных вещей. Ты привык, что магов не любят, сторонятся и ненавидят из-за предрассудков и страха перед непонятной силой.  

Рен кривит рот.

– Пытаясь пробить стену, можно остаться без лба. Мне дорога моя голова.

– Пытаясь уйти в сторону, можешь никогда не насытить душу, – возражает Росса. – Рядом с тобой шесть человек, готовые принять тебя. Почти половина. Подумай об этом.

– Шесть? – маг недоверчиво крутит головой и ядовито усмехается: – Ты слишком смелая и, наверное, слепая.

Лендра аккуратно кладёт карты в подол юбки и начинает считать, загибая пальцы:

– Росса, Иранна, Мила, Геллан, Раграсс, Дара. И почти Алеста. Шесть явных и одна на подходе. Страшно вылезти из своей пещеры? Не открыв глаз, не увидишь солнца. Так что неизвестно, кто из нас слеп.

Росса сочувственно гладит его по предплечью, сгребает колоду из подола и, поднявшись, скрывается во тьме.

Ренн скрипит зубами. Это невозможно, но так хочется верить.

Укутываясь поплотнее в плащ, он смотрит в тлеющие угли. Смотрит, пока глаза не закрываются сами по себе. И уже почти засыпая, чудится, что ветер приносит лёгкий аромат благовоний, в которых прохладные ноты смешались  с фруктовой кислинкой...