Глава 18 Демоны среди нас

Дара

После Айболитовой печати Геллан от меня бегал. Вот не поверите: только  поймаю его краем глаза, чтобы поговорить, тут же его властительное сиятельство исчезает, как роса на солнце. Сердится он, видите ли. Ну, не спросила его высочайшего разрешения из кустов выскочить – уж сильно меня Ренн впечатлил своими магическими штучками. Вы бы сами попробовали устоять, когда такое на твоих глазах творится! Короче, Геллан исчезал, я охотилась, но мне же с ним не тягаться, когда он меня и чувствует, и слышит. Упрямый твердолобый стакер. Ни шанса оправдаться. Но я не из тех, кто теряет надежду.

В путь мы двинулись с опозданием. У Ренна кляча – как не издохнет. Я б ему Ушана предложила, но старый товарищ вряд ли бы обрадовался Ренновой туше да ещё с длинными ногами. Ослик плёлся теперь позади фургонов. Раграсс дразнил меня, рассказывая, что как только станет голодно, старый осло живо превратится в жаркое и колбасу. Я с ним не спорила: дай только повод, издевательств не оберешься.

– Надо будет тебе лошадку получше найти в городе, – озвучила я свои мысли.

– Чем тебе мой Гор не угодил? – покосился на меня Ренн, сурово сжимая губы.

– Он похож на Россинанта – полудохлую клячу. Ну, в общем, у нас такая книга есть – про последнего рыцаря Дон Кихота. Вот он на таком же кабысдохе рассекал.

Вижу, Ренн поплыл от неместной информации, прям жаль его стало. Зато улыбнулся так, что аж дух захватило. Суровые маги, оказывается, умеют улыбаться. И тут Геллан появился. Присоединился, как ни в чём ни бывало.

– Завтра горы закончатся, – сказал, – а дальше – Виттенгар, городишко небольшой.

В этом он весь: то молчим и скрываемся, то разговариваем, словно ничего не случилось.

– Геллан… – начинаю о своём, наболевшем, но он только кивает, пряча глаза. И не хочется ничего выяснять, клясться, что, мол, в следующий раз я послушаюсь и не выкину коленце. Так он и поверил. Каждый раз одно и то же. Тяжко вздыхаю и погружаюсь в безрадостные мысли. За это время Ренн куда-то испаряется, и мы с Гелланом едем рядом, молчим, каждый о своём. А по сути, если разобраться, об одном и том же.

– Ну, я ж попросила прощения, – всё же бурчу нехотя.

– А я сразу простил.

Да. В общем-то как-то оно так и было, только почему ж тягостно на душе?  Постепенно настроение выравнивается, и к вечеру словно ничего и не произошло.

Когда разжигали костры, подумалось вдруг, что слишком всё тихо-мирно-гладко. Вот, наверное, нельзя о таком размышлять, потому что буквально сразу ночь перестала быть томной.

Испуганное ржание лошади и всполохи молний заметили все. Не знаю, усидел ли кто на месте. Большая огненная птица пыталась убить Айболита. Я рванулась – Геллан удержал меня. Переполох длился недолго: Иранна усмирила буйное пернатое чудовище, а потом выяснилось, что в кустах бездыханная валяется Пиррия.

Вот что скажу: наверное, я плохая, потому как сразу и не жаль чокнутую сайну мне было. Хотелось посадить её на коняшку и рукой помахать до свиданья.

– Она лишена силы, – сказал Айболит, а Геллан в лице изменился и кинулся к Пиррии, словно огненная ведьма – самый близкий ему человек.

Я смотрела ему в спину и злилась, не пойми почему. Ровно до того момента, пока кровочмак не объяснил, что Пиррия потеряла способности и, по всей видимости, страдает от боли. И стало как-то проще: значит напакостить не сможет. По крайней мере, пока.

Золотокожие боги Сай и Вуг перенесли несчастную к костру, и пока Росса обмывала Пиррию да охала, я вынесла из фургона горшок с мимеями и, заглядывая в глазки Пуфика, проникновенно попросила:

– Давай, друг, помогай. Иначе твои ёлки-палки опять пожадничают, а нам надо Пиррию на ноги поднять.

Пуфик всё правильно понял. Толстозадые мерцатели ещё те хитрецы. Не знаю, почему зеоссцы считают их самыми пугливыми животными, но я для себя сделала очень интересные выводы: местная фауна оказалась умнее, чем кажется. Все эти кошечки-собачки, лошадки-кролики разве что не разговаривали. А ещё хитрованы поголовно – сами себе на уме. Благо, добродушные, но вот кажется: есть и с дурными характерами, типа Алестиной козлы, просто ещё не попадались.

В общем, Пуфик сел на задницу, сложил лапки и заговорил по-мерцательски с бело-голубым кустом. Я, естественно, рядом на коленях стояла в просительной позе с подставленными для даров ладонями. Мимеи повыделывались, спели песенку и набросали нам своих веток . Пообнимавшись с кустиком в знак благодарности и поцеловав довольного Пуфика, я схватила добычу и рысью направилась к Пиррии.

Росса смотрела на меня орлиным взором, но ни о чём не спрашивала, только следила за каждым жестом.

– Света маловато, – пробормотала, вглядываясь в обнажённое тело Пиррии. В себя ведьма приходить не спешила и, показалось мне, вообще в горячку впала: дышала тяжело, веки подрагивали, но шевелиться ей, наверное, было больно, поэтому лежала смирно.

На миг я чуть не ослепла: огненная птица зависла над нами, помахивая крыльями.

– Финист, – прошелестела Росса то ли удовлетворённо, то ли удивлённо – пойми их, ведьм зеосских.

– Ага, финист – ясный сокол, – брякнула и начала прикладывать мимеи к телу Пиррии. Лианы ложились непослушно, словно нехотя, прилипать не спешили. А Геллана, помнится, лучше лечили.

– Как ты назвала его? – спросила лендра. Вот же ж: тут человек умирает, а ей важнее, что я о птице буркнула.

– Ну, у нас сказка такая есть о финисте – ясном соколе. Чет там мужем он чьим-то был. Днём птица. а по ночам в молодца превращался.

Сказала и замерла. Посмотрела на огромный живой факел над головой. Больше сокола, наверное, намного.  Птица недовольно вскрикнула, и мы поспешили закончить: я удерживала куски мимей на ранах, а Росса аккуратно бинтовала. Вскоре Пиррия стала похожа на мумию из фильма.

– Порядок. Будем надеяться, поможет.

Финист тут же опустился и сел рядом.

– Мимеи лечат раны, – зачем-то пояснила я лендре, кивнув на Пиррию. – Вообще-то хорошо лечат, но с этой ведьмой вечно какие-то проблемы.

Финист потёрся головой о Пириину щёку, а мы зависли с Россой так, что не заметили, как появился Геллан. Бывшая сайна как раз открыла глаза.

– Геллан, – прохрипела она сорванным голосом, – мне некуда больше идти.

И отвернулась. Некогда красивое лицо опухло и шелушилось полосами, волосы висели тусклой паклей.

– Оставайся, – сказал он твёрдо, и я подскочила от неожиданности на месте.

Затем взяла его за руку и потянула за собой подальше от костра, чтобы никто не услышал наш разговор.

– Геллан, – прошипела я, чувствуя, как от возмущения, перехватило горло, – ты вообще соображаешь, что делаешь?! Она ж только очухается, как сразу же возьмётся за старое, будет козни строить. Нам только её и не хватало для полного счастья!

Геллан молчал, наклонив голову. Волосы скрывали лицо, и о чём он думал – не понять. Но походу, мои вопли его не трогали. Он уже всё решил.

– Ей некуда идти, Дара. У лишённых силы только один путь – в приют. Бывшие сайны долго страдают от боли,  раны заживают плохо. Я знаю, ты хотела вылечить её мимеями, но, думаю, ожоги зарубцуются не скоро.

– Добрый, да? Но когда она снова нагадит, ты вспомнишь этот наш разговор.

– Лучше я буду жалеть потом, чем мучиться сразу, выгнав её больную и беспомощную в никуда. Она сейчас даже костра разжечь не в состоянии.  Нас много. Надеюсь, мы сможем присмотреть, чтобы ничего не случилось ни с ней, ни с нами.

Я собиралась возмущаться и возражать, но Геллан взял меня за руку и сжал ладонь:

– Пожалуйста. Теперь я прошу тебя о снисхождении и жалости.

Выбил почву из-под ног. Я шумно вздохнула и села прям на землю

– Можно подумать, если я скажу «нет», Пиррия исчезнет.

– Я надеюсь, что ты не сделаешь этого. Не сможешь.

Он присел рядом и прислонился ко мне плечом. Сразу стало теплее.

– Обирайна постоянно испытывает нас, – сказал Геллан тихо, – мы можем казаться сильными, всемогущими, решать важные вопросы и идти к цели, убирая препятствия, не дрогнув.Только что тогда останется от нас? Чем заполнится пустота внутри? Можем ли мы, спасая Милу, взять и оттолкнуть Пиррию? Она не самое лучшее создание, но она живая, и её, как камень, не отодвинешь ногой.

Рядом с Гелланом  надёжно и спокойно, и я вдруг остро понимаю, как хорошо, когда мы не ругаемся и можем поговорить. Наверное, мне не хватает вот таких вечеров и бесед, и плеча близко-близко. Всё изменилось, стало другим. Едем не пойми куда, и больше не будет, как прежде, поэтому надо принять новую действительность. Я ведь, если честно, скучала по Долине, разноцветным меданам. Там было проще и понятнее, а здесь – сложнее и опаснее.

– Ладно, ты же знаешь: мне легче поверить, что все хорошие, чем корчить из себя злюку.

– Знаю, Дара. Важно, чтобы и ты понимала, какая ты настоящая.

От его слов стало горячо. Щёки пунцовые, в груди – пожар. Откуда знать, какая я настоящая? Деловая колбаса, постоянно спорящая с родителями? Вечный фонтан-энерджайзер для подруг с бесконечными пакостями и выдумками? Все зануды, а я такая дерзкая…

Нет, лучше об этом не думать, потому что вот именно сейчас, тихой ночью, показалась я себе глупой-глупой, фальшивой, что ли, хотя никогда особо не лгала, не пакостила, а больше выделывалась да дерзила. Как же это трудно – взрослеть...

Спать почти не пришлось: буквально через час Пиррии стало хуже: она металась, бредила, горела. Видимо, остатки сил вбабахала в погоню за нами. Росса и Иранна поили какими-то отварами, самодельные бинты пришлось снять: страдая от внутреннего жара, Пиррия всё равно бы рано или поздно сорвала их.

Я невольно ахнула: под бинтами мимеи почернели и съеэжились, высохли до шкурки, а воспалённые раны так и не затянулись, хотя и стали не такими страшными. Росса хмурилась, Иранна молча перебирала банки и склянки из своей необъятной сумки со множеством отделений. Вскоре лендра и муйба о чём-то переговаривались вполголоса, трясли запасами, но не могли прийти к чему-то конкретному. Пока они совещались, я меняла холодный компресс.

В Пиррию опять вливали какие-то лекарства и отвары, мазали с головы до ног какой-то вязкой жирной дрянью, но ей становилось хуже. Ещё через час Геллан позвал Ренна. Тот водил руками, шептал какие-то заклинания (наверное), потом помотал головой:

– Это не обычная болезнь от истощения или простуды. У неё нет сил, и она не борется. Её внутренний источник опустошён, и теперь горячка пожирает её. Можно сказать, огонь добрался до внешней оболочки.

– Ты что, хочешь сказать, она умрёт?

Меня передёрнуло: вот, все знатоки, а ничего сделать не могут!

Ренн досадливо дёрнул щекой:

– Я хочу сказать, что сейчас ей ничто не поможет. Ни заклинания, ни лекарства. Можно помолиться.

Огненной молнией над головами бился финист. Казалось, птица обезумела, вскрикивала протяжно, будто её смертельно ранили, металась беспорядочно.

– Эй, ты! – закричала я обезумевшему финисту. – харэ истерики катать. Давай, маши крыльями над ней – охлаждай!

Птица, как ни странно, меня поняла. Зависла на мгновение, а затем начала обмахивать Пиррию.

– Дара, это финист… – сказала Иранна.

– Я уже в курсе, – мрачно отрезала, глядя на впечатляющий размах крыльев. Метра три точно. А может, больше.

– Финист – огненная птица, – гнула своё Иранна, пытаясь что-то мне втолковать, но я туго соображаю по ночам.

– Да-да, я уже поняла, – бормотала, не отрывая глаз от мерных взмахов.

– Он не может дарить прохладу – от него жар идёт, как от печки. Или даже посильнее.

– А по-моему, ей легче, – возразила я, – посмотрите: метаться перестала. Может, ей как раз это и нужно: клин клином вышибают.

Пиррия и впрямь притихла.

– Тинай, – прохрипела в полузабытьи, не открывая глаз. Знать бы, что это хоть такое.

Резко зашипели Сильвэй с Пайэлем, но я и так знала: Айболит рядом –  завибрировал кинжал у бедра.

– Отойдите, – скомандовал он властно, и все попятились.

Не испугались, нет. Просто не могли не послушаться. Словно под гипнозом, будто волной отбросило. Он подошёл к Пиррии – неловкое длиннорукое убожество, но как только остановился – куда делась вся его неприглядность. Кровочмак не изменился внешне – как был лохматым мешком, так и остался, но движения стали плавными, текучими, как пластилин. И не оторвать глаз, не моргнуть, потому что невозможно.

Он ощупал узкими ладонями каждую рану, каждую вспухшую полосу на теле Пиррии – нежно, едва касаясь.

– Сядь, Тинай! – приказал резко, и финист, издав резкий звук, опустился рядом.

Незаметное глазу движение руки – и вот на ладони у кровочмака длинное тёмно-красное перо. Он покатал его в щепоти, а затем острым концом проколол указательный палец.

Капля крови упала Пиррии на лоб. Бывшая сайна взрогнула и выгнулась дугой.

– Хорошо, – в голосе у Айболита проскользнуло удовлетворение.

А затем он начал рисовать кровавые узоры. Вначале на лбу, затем на скулах, потом на шее и груди. На запястьях и животе, на бёдрах и ступнях.

Узоры получались тонкими, как нити, затейливыми, как вязь. В свете костра и сияния финиста, что светил не хуже прожектора, они виделись чёрными. Вскоре стало казаться, что я схожу с ума: узоры ожили, зашевелились, начали меняться местами, перетекать друг в друга, переплетаясь завитушками и черточками. Я моргнула, чтобы справиться с головокружением. Узоры замедлили бег, запульсировали, замерцали и всосались в кожу – вошли жадно, как вода в раскалённый песок.

Стояла гулкая тишина. Кто-то выдохнул, а затем задышали, зашевелились все, кто следил за кровавым ритуалом кровочмака. Айбингумилергерз устало провёл лохматой паучьей лапкой по лбу и опустился на землю.

– Теперь с ней будет всё хорошо, – сказал хрипло, обнимая себя за плечи. – Ренн, – позвал тихо, но маг тут же выступил из тени. – посмотри, что у неё на груди. Кажется, это ваша штучка. Видел когда-то похожую.

Ренн подошёл к Пиррии и, не прикасаясь, внимательно посмотрел на кулон.

– Хм. Очень интересно.

Я чуть не превратилась в жирафа, но подлый маг ничего не стал объяснять, только на Геллана глянул так выразительно, что сразу стало ясно: они поговорят, а я опять в пролёте. Ладно, как говорится, ещё не вечер. Раз Пиррия осталась с нами, рано или поздно узнаем, что это за штуковина у неё на шее булыжником болтается.

– Айболит, ты лучший доктор на Зеоссе. Да что там на Зеоссе – во всех существующих мирах! Не зря я дала тебе это говорящее имя!

– Поесть бы, – буднично и без эмоций отреагировал на моё восхищение кровочмак. Как ни крути, а мужчины все таковы: ты им о высоком, а они тебе о жратве.

Я вздохнула.

– Пошли уже, вечно голодный мой. Сейчас несколько пискликов прекратят бренное своё существование.

Так и закончилась эта сумасшедшая ночка: финист, который почему-то Тинай, взгромоздился на Пиррию и распластал крылья, укрывая ими бывшую сайну не хуже одеяла; я скормила Айболиту солидный запас мышей и одну какую-то странную зверушку.

Счастье, что мне не приходилось никого убивать. Только передавала из рук в руки, потом Айболит отворачивался, а я смотрела в небо. Где-то рядом околачивался Геллан, и я уже не бухтела: раз ему так спокойнее, пусть ходит по пятам.

Потом мы без сил свалились и уснули. Правда, спать пришлось недолго: Пиррии не Пиррии, а на рассвете надо отправляться в путь. Впереди нас ждал Виттенгар, и я почему-то с волнением ждала встречи с новым городом.

Посудите сами: до этого я только Долину и замок видела да мерзкий Зоуинмархаг. Не считая гор, которые, конечно, прекрасны, но поднадоели до изжоги.