Глава 32. Пой, Милашка, пой! Геллан

Голоса накатывали волнами, дробились, пульсировали эхом, повторялись бесконечно, назойливо и как будто сквозь толщу воды. Хотелось мотнуть головой и вытрясти звуки из ушей, чтобы настала тишина.

– Мы победили-или-или-или… – это сказала, кажется, Мила

– Он без сознания! В себя не приходит-одит-одит-одит… – кажется, Ума.

– Расступитесь-итесь-итесь-итесь! – властный голос Иранны.

Уверенные руки проходятся по всему телу, пальцы сжимают узкий разрез чуть выше лодыжки. Резкая боль и темнота.

В руках Иранны молнией сверкает нож. Она уверенно вскрывает почерневшую и вспухшую рану. Дара тихо ойкает.

– Там яд, – отрывисто говорит муйба и начинает массировать ногу, выдавливая чёрную густую кровь.

– Надо ртом, – бормочет Дара.

Ведьмы смотрят на неё, как на сумасшедшую, а Иранна бросает острый взгляд и кивком головы подзывает к себе. Повторять дважды не нужно: Дара садится на колени и впивается ртом в узкую рану, отсасывает и сплёвывает, отсасывает и сплёвывает. До тех пор, пока кровь не становится нормального цвета.

– Прижечь, – говорит она, задыхаясь. – Раскалённым ножом.

Ивайя высекает огонь из пальца. Иранна водит ножом над пламенем, а затем прикладывает лезвие к узкому разрезу. Геллан дёргается и шипит, но нога зажата руками Дары и Милы. Тёмные короткие кудри и коса цвета эхоний. Только это удерживает его от ругательств.

– С возвращением, – кидает муйба. Глаза её горят, а лицо безмятежно спокойно. Ни морщинки, ни чёрточки у жестких губ.

– Не дождетесь, – произносит он слабо.

В ушах – вата и шум, в глазах – волны и качка. Геллан пытается приподняться на локтях.

– Ты бы полежал немного, сынок.

Отрицательно мотает головой и упрямо пытается сесть. С пятой попытки ему это удаётся. Дара утирает рот рукавом. Он помнит её горячие губы.

– Воды! – кричит девчонка.

Кто-то приносит ведро и черпак.

– Пей! – жестко приказывает она и тычет черпаком в зубы. Хочется засмеяться, но Геллан не смеет, покорно пьет холодную ключевую воду. Ледяную, обжигающую, вкусную до сладости.

– Т-ты ж-ж-жив, – плачет Мила и подпирает его плечом сбоку.

Плачет тихо, почти беззвучно, глотая слёзы и не решаясь их утереть.

– Не плачь. Меня невозможно убить, – пытается иронизировать. Голос срывается и плавает, как щепка в водовороте, – кольцеглот и тот подавился.

Получив свободу, распрямляясь, радостно хлопает крыло. Второе саднит и неуклюже прячется в обрывках одежды. Правой стороне повезло чуть больше.

– Помыться и переодеться, – командует меданами Иранна.

Никто не спорит, что удивительно. Напуганы. Тёмную тварь разрубили на куски. К остывающей липкой крови жадно присосались набежавшие со всех сторон ткачики.

– Фу, какая мерзость, – кривится Дара с отвращением.

– Хоть землю очистят. А то год ничего расти не будет, – тихо говорит Геллан и пытается подняться.

– Посиди уж. Ты знал, да?.. Вырядился с утра, как самурай, словно народ попугать. А сам знал.

– Не знал. И даже не предчувствовал. Решил ночью быть всегда готовым к… неприятностям.

– Всё из-за меня. Если бы не я, здесь было бы спокойно… Зачем я только сюда провалилась-то, господи…

– Дара.

– Ну что, Дара, что Дара?!

– Здесь уже было неспокойно, поэтому не преувеличивай собственную значимость.

Ему удалось сказать едко, с насмешкой. Девчонка выпрямилась, сжала губы и замолчала. Именно этого он и хотел. Не хватало ещё, чтобы меданам в головы влезла подобная чушь. Хорошо, что всем не до девчоночьих сетований.

Геллан поднимается с земли, пошатывается, морщится от боли в ноге. Терпимо, могло быть и хуже.

– Спасибо, – говорит тихо и прикасается к пальцам Дары.

– За что? – девчонка дёргает плечом и упрямо смотрит куда-то вперёд.

– Провалялся бы долго. Яд отсасывают и прижигают рану только стакеры. Остальные либо учатся у них случайно, либо по-старинке.

– Я ни у кого не училась. По телику видела в каком-то фильме.

Лучше не забивать голову её словами. Всё равно не понять.

– И тебе спасибо, – говорит он Миле и прижимается губами к тёмной макушке.

Сестра доверчиво льнёт к нему. Впервые за то время, как не стало Пора. Маленький зверёк становится наконец-то девочкой.

– Геллан, – зовёт Иранна.

– Я скоро. И поедем домой. На сегодня хватит впечатлений.

– Потрясений – ты хотел сказать.

Он не спорит. Только оглядывается на две фигурки. Повыше и поменьше. Тёмные кудри и волосы цвета эхоний. И, прихрамывая, идёт вслед за Иранной. Судя по всему, девчонки видят его голый зад, но лучше об этом не думать.

– Он к-к-красивый, п-п-правда? – тихо говорит Мила.

Дара мычит что-то нечленораздельное и старательно смотрит на тонкое кожаное крыло Геллана…

– Ты петь умеешь? – спрашивает Небесная невпопад и, оторвав взгляд от прихрамывающей фигуры, смотрит на Милу.

Девочка недоуменно хлопает глазами, открывает и закрывает рот, затем отрицательно мотает головой.

– А зря. Тебе надо петь. И тогда ты сможешь говорить.

Мила всё ещё не понимает.

Дара смешно складывает ноги – скручивает кренделем, усаживается поудобнее и, сверкая глазами, объясняет:

– Когда ты поёшь, звуки тянутся. И тогда легче произносить слова. Они становятся частью музыки, понимаешь? Научишься петь – научишься говорить. У тебя получится.

Мила смотрит, как жестикулирует Дара: небрежно встряхивает кистями, шевелит пальцами. Что слова, что жесты даются ей легко, плавно, без усилий. Как песня.

– Давай я тебя научу нашей песенке, простой и детской.

И Дара, взмахнув руками, прокашлявшись, затягивает:

Жили у бабусиии

Два весёлых гуууся!

Один серый, другой белый

Два весёлых гуууся!

– Повторяй! – командует она и в такт песне дирижирует:

Жили у бабусии…

Мила тихо, почти без голоса, шевелит губами вслед. Затем, осмелев, добавляет свой голосок к Дариному задорному:

Два весёлых гуууся!

...Геллан останавливается на полпути, оборачивается и смотрит на чумазых девчонок, что сидят на земле и поют всё громче и увереннее:

Один серый, другой белый

Два весёлых гуууся!

Местность кишит огромными ткачиками, что с чавканьем и хрустом поедают изрубленного на куски кольцеглота, прикладываются к клееобразным чёрным лужам, не обращая внимания на матерящихся мужиков, продолжающих крошить огромного червяка на фарш, на орущих и снующих вокруг медан, детишек, сорокош. Кусок тверди напоминает огромную бойню: грязную, неприглядную, жуткую. А в голубое небо рвутся два девчоночьих голоса, чистых, радостных, мирных.

Мелодия мешается со словами, смехом, комментариями, прерывается на время и продолжает звучать, наполняя окрестность каким-то спокойствием и бесхитростным торжеством:

Мыли гуси лапкиииии

В луже у канавки,

Один - серый, другой - белый,

Спрятались в канаааавке.

Один - серый, другой - белый,

Спрятались в канаааавке!

– Она это умеет, правда? Преображать жизнь, подмешивать новые краски к уже засохшим и бесповоротным.

Геллан не оборачивается на голос Иранны, продолжает смотреть, как покрываются румянцем нежные щечки сестры. Слушает, как становится тверже её голос и как старательно, без запинок, выводит Мила песню.

– Она всё меняет. Быстро причём. Тебя это не пугает?

– Нет. – говорит Геллан твёрдо и идёт дальше. Туда, где ждёт его тёплая вода и чистая одежда.

Муйба смотрит ему в спину. Глаза у неё усталые и древние. Лицо чистое и безмятежное. Гладкое, как у молодой девушки. Но впервые Иранна не кажется ни молодой, ни безмятежной: глаза старухи кидают невидимую сеть морщин, меняют облик. На мгновение, краткий миг, который не может уловить простой человеческий взгляд. Только ткачики замирают и тревожно потирают передними лапками, но и для них это – только скачок времени, колебание воздуха, в котором всё и ничто, начало и конец, вечность и смерть.

Пока он отсутствовал, девчонки переместились назад, в сад, и обросли весёлым детским хором. Бусины мимей складывались в украшения, а голоса – в песни. Вот уже меданские детишки учат Дару своим балладам.

У Милы голос звонкий. Вряд ли кто слышал её по-настоящему до сегодня. Ему не хочется разрушать ни хор, ни ловкую работу детских пальчиков. Но, заметив его, дети постепенно прекращают пение. Что в их глазах? Страх, уважение, осторожность?..

– Нам пора, – говорит он, готовый уступить, если девчонкам вдруг вздумается канючить и побыть ещё немного среди деревьев и детишек. Но Дара и Мила с готовностью поднимаются.

– Завтра продолжим, – бодро обещает Небесная и машет новым друзьям рукой на прощанье.

Мила тоже качает ладошкой. Её движение – взмах птенца, впервые пробующего крыло. Отрастут ли у маленькой лапки крепкие перья, что позволят однажды взлететь?..

– Мой любимый Ушан, – воркует Дара и оглаживает морду серого осло.

Старый хитрец с мерзким характером жмурит глаза и прядает ушами, тычется губами в раскрытую ладошку.

– У меня ничего нет. Потерпишь? – воркует девчонка дальше, и старый мерзавец, кажется, её понимает. Вздыхает тяжело, отрывает морду от ладони и показывает всем видом: «Так уж и быть, подожду. Но не забудь: ты обещала!».

Мила уже на Софке. Следит за каждым жестом Дары и невольно поглаживает лошадку между ушей. Приходило ли ей в голову разговаривать когда-нибудь со своей кобылкой?..

Геллан нарочито легко взмывает в седло и шепчет на ухо Савру:

– Конечно, ты понимаешь меня без слов, но, наверное, нужно у неё учиться… простому, но важному.

Савр скашивает глаз и ободряюще фыркает, нетерпеливо перебирая копытами: ему не терпится пуститься в путь.

Два пёсоглава виновато жмутся к Софкиным ногам.

– Яяя неее сеержууусь – поёт им тихо Мила и улыбается, заметив, как встрепенулась Дара и восторженно показала большой палец.

– Во! Молодец! Пой, Милашка, пой!

Пёсоглавы вырываются вперёд, следом едет Мила, за ней – Дара. Геллан скачет последним. Ветер доносит обрывки мелодий, что поёт его сестрёнка, и он знает: однажды речь её будет чёткой и ясной, как простые слова, которые она сказала сегодня:

– Мы победили!