Глава 34. Предупреждение. Лерра̀н

Никогда не подавать виду – такая тактика его куражила. Не останавливаться, не прибавлять шаг, раз уж ничего изменить нельзя. Проверка нервов на прочность и правило номер один.

Сделав шаг за поворот, Лерран резко пригнулся, а затем плавно, в прыжке, рванул ожидавшего за плащ, поменялся с ним местами, прижался спиной к шершавой стене и приставил нож к шее неловкого идиота. Он мог убить гайдана три раза, но предпочёл узнать, почему тот торчал за углом.

Сверкнули ненавистью глаза, обнажились острые клыки. Быстрым движением правой руки Лерран начертил знак, обездвижив пальцы, из которых уже росли длинные когти. Маха. Не так прост, не так безопасен. Но Лерран готов к нападению и ловок, а потому – быстрее и в выигрыше.

Мгновение – когти спрятались, клыки исчезли, глаза опущены. Лерран чуть сильнее нажал на кинжал, жаждая проколоть тёмно-золотую кожу и увидеть каплю крови.

– Кто послал тебя, маха? – голос вкрадчив, негромок, властен, как уверенный нажим лезвия.

– Не надо, динн. Властитель Панграв желает тебя видеть.

Маха говорит плоско и монотонно. Чуть повыше тон, и он бы подвывал, как дурной пёсоглав.

– С каких пор властительный Панграв посылает за гостями раба? Да ещё такого медлительного и неуклюжего? Сомнительная честь – получить приглашение в подворотне.

Лерран, бросая слова, видит. как появился и исчез желвак на щеке махи, и не спешит убирать нож.

– Властитель сказал, что ты можешь не согласиться, но просил переубедить. Я не собирался убивать.

– Да ты бы и не смог, – Лерран чувствует брезгливое отвращение. – Что, животные инстинкты берут верх? Привык охотиться из засады?

Маха не поднимает глаз.

– Я терял тебя на рынке дважды. В городе найти человека сложнее, поэтому решил подождать здесь, зная, что из этого переулка другого пути нет.

– Но ты ждал впереди, а не шел сзади, – укол ножом в шею, очень близко от артерии.

– У переулка два конца. Так я встретился бы с тобой наверняка… динн.

Лерран ловит эту запинку перед вежливым обращением и нехорошо скалит зубы:

– Ты шёл по запаху, маха. Не мне напоминать, что мохнаткам запрещено использовать животные инстинкты. Хочешь умереть на огненном колесе?

Маха стоит не дрогнув. Он давно расслабился и не шевелился. Только грудь чуть заметно приподнимается от дыхания. Грудь с красивыми рельефными мышцами. Чуть меньше осторожности – и можно навсегда остаться кучей тлена с перегрызенным горлом.

Лерран медленно убирает нож.

– Ну, и зачем я понадобился властительному Панграву?

– Об этом ты спросишь у него, если последуешь за мной. Рабам властители не озвучивают своих мыслей и желаний.

Что-то не нравилось Леррану в махе. То ли манера держаться слишком вольно, то ли недостаточное подобострастие, а может, ощущение опасности, так и не рассосавшееся после выяснения, кто есть кто в этом театральном действии. Спорить и выяснять сейчас бесполезно: легче плыть по течению и не думать, куда тебя вынесет в этот раз.

– Веди. Ты – впереди, я – за тобой.

Маха мягко отступил и пошёл вперёд, будто совершенно не заботился о защите своей спины. Он выше Леррана на полторы головы, шире в плечах, мускулы так и играли под тонкой кожаной одеждой – дорогой, отлично пошитой. Такую не носят рабы, а тем более – мохнатки с хищной сущностью: кожаные вещи способны обострять звериные инстинкты, поэтому всем, кто способен обнажить клыки, на ношение кожаной одежды наложен запрет. Видать, маха либо безумен, либо несёт в себе тайну, которая позволяет ему быть таким дерзким.

Лерран почувствовал, что злится, поэтому чуть замедлил шаг и на миг прикрыл глаза. Спокойно, всё ещё впереди: ясная голова нужна больше, чем низменные эмоции.

Маха привёл его не в замок властительного мерзавца, а в один из домов развлечений – богато-кричащий, слишком яркий и приметный. По крайней мере, здесь не всадят нож в спину – не то место, где избавляются от неугодных.

Панграв развалился на огромном диване, то ли сидел, то ли лежал. По кругу облепили его стройные молодые тела девиц в прозрачных одеяниях, которые больше открывали, чем скрывали. Властитель Зоуинмархага курил какую-то мерзость из длинной ядовито-розовой трубки, похожей на гудок бродячих музыкантов.

– Так-так-так, – проворковал Панграв, выпуская клуб фиолетового дыма, – Таки ты нашёл его, Рагра̀̀сс.

Маха улыбнулся одними губами, слегка кивнул и встал за диваном, точно в том месте, где развалился его властитель. Встал и поднял на Леррана ясные очи. Такие же, как у Панграва. Две пары одинаковых глаз смотрят с одинаковым выражением: внимательно, чуть насмешливо, пытливо.

Лерран понял: к чему-то подобному внутренне готовился, а потому в лице не изменился и вообще ничем не выдал, что разгадал маленькую игру Панграва. Властитель Зоуинмархага обожал шокировать, подчёркивать собственную исключительность и власть, безграничную в этом городишке.

Хорош бы он был, если бы всадил махе-полукровке нож в горло.

Панграв трепетно относился к своим отпрыскам – законным и незаконным, всех рано или поздно представлял обществу и устраивал их судьбу по своему величайшему хотению: выгодно женил, выдавал замуж, укреплял только одному ему понятные связи. Соединял кровными узами города и замки, после чего мог спать спокойно и не беспокоиться о нападении или пакости от соседей.

Пару лет назад Панграв хотел и Леррану подложить одну из своих многочисленных дочерей – любую на выбор. К слову, девчонки у него получались, как надо: красивые, стройные, с мягкими характерами. Но женитьба Леррана не интересовала, поэтому он дважды отказывался от чести стать зятем властителя Зоуинмархага.

Панграва это не обижало: хитрый сластолюбец убеждён: рано или поздно будет так, как он надумал, поэтому не спешил, а выжидал. Наблюдал, караулил, искал слабое место, чтобы однажды прижать к стенке и выбить дух.

Интересно, как Панграв собирается пристроить мохнатку-полукровку?.. Ни одна мало-мальски нормальная девица из благородного семейства не станет марать себя чудовищным мезальянсом и портить кровь. Да и кто в здравом уме позволит ей сделать это?.. Но Панграв тем и велик, что умел расставлять сети и ловить жертвы.

Прекрасный мерзавец. Всё еще хорош собой, хоть время и покусало его лицо и благородные руки, отложилось жирком на слегка расплывшейся талии. Но он силён и здоров физически – Лерран знал это прекрасно. А острому уму, способному на нестандартные решения, завидовали многие.

– Дорогому гостю всегда рады в моих домах, – ворковал между тем Панграв, – присаживайся, Лерран, выпей со мною лучшего нектара, отведай изысканных блюд, подбери девушку для услады. Такие гости – честь.

Слишком сладко. До приторно слипшихся зубов от коварного подтекста. Но на то и игра, чтобы играть и выигрывать. Лерран принял вызов: уселся на диванчик поменьше, напротив радушного властителя, принял расслабленную позу, совершенно не собираясь отдыхать, пригубил нектар из бокала, который преподнесла ему одна из прелестниц, и приготовился ждать, когда же Панграв изложит суть своего интереса к его персоне.

Пронырливый Панграв заливался словами, как пьяница драном, нёс полную чушь о житейских делах, жаловался на тяжёлое бремя властителя, хвастался успехами детишек, сетовал на то, что времена нынче не те, не забывая о личине радушного хозяина: он только делал чуть заметные знаки пальцами – и появились стол, еда, красивые девушки. Маха изваянием так и стоял за диваном. Казалось, он может простоять в такой позе вечность.

– Не хочешь взять моего мальчика в услужение? – чуть заметный кивок на полукровку. – Подучил бы его немного, вышколил.

Пробный, но ложный шар: взять к себе золотокожего гайдана – всё равно что посадить на нос соглядатая.

Лерран склоняет голову набок и смотрит на Панграва долгим взглядом, чуть приподняв бровь в немой усмешке.

– А мальчик нуждается в уроках? – спрашивает, не ожидая ответа. – Вряд ли я гожусь на роль хорошего учителя. Ещё ненароком подпорчу его золотую кожу, чем вызову твое величайшее неудовольствие.

Панграв отрывисто смеётся. Смех звучит громко и не касается глаз старого пройдохи.

– Ну, не так уж ты и плох, как хочешь казаться, но я уважаю твоё желание держаться в стороне от учеников, юных дев и ненужных хлопот. Кстати, о плохом.

Панграв делает паузу – Лерран внутренне настораживается, но по безмятежному лицу ничего не прочесть: он ждал, он готов.

– Нашептали мне мудрые люди, что ты зачастил в город, но не просто так, а по делу. Поговаривают, ты скупаешь солнечные камни.

– Что в этом плохого? – поднимает красивую бровь Лерран и невозмутимо делает глоток нектара из бокала.

– Водишь знакомства с какими-то странными личностями, – продолжает властитель Зоуинмархага, словно не расслышав вопроса. – Все, кто так или иначе связывается с бродягами, заканчивают плохо. Очень плохо. Я беспокоюсь о тебе, Лерран. Не хотелось бы услышать однажды, что валяешься ты на свалке убитый и обезображенный. Солнечные камни слепят. А кто алкает их жадно, превращается в ничто, даже если остаётся жив.

Панграв вперивает в Леррана колючий взгляд – холодный, безжалостный, по-змеиному неподвижный. Лерран выдерживает атаку. Спокойно, без эмоций и волнения.

– Я не коллекционирую камни ради камней, не трясусь над ними жадно, как скряга, не подменяю жизнь на холод блестяшек. Драгоценности нужны мне для дела.

– Вот это-то меня и тревожит больше всего, – тянет слова хитрый гайдан.

– Я собираюсь прикупить новые земли и отправиться в путешествие, Плат не всегда в чести, а камни открывают двери охотнее.

– Что-то подсказывает мне, что это не вся правда, но другой ты не скажешь, да, Лерран? Моё дело побеспокоиться. Ты не совсем чужой для меня, мальчик. Я знавал твоих родителей и качал тебя на коленях.

Если старый интриган хотел надавить на сентиментальность, то Леррана не задевало прошлое: он почти не знал отца и мать, а то, что помнил, не заставляло пускать слезу, свято чтить их память или мстить разбойникам, которые отправили родителей на небеса, сделав его наследником всех земель и богатств в семнадцать лет. Благо, не существовало братьев, а особенно сестёр, что могли оспорить наследство.

Он знал: смерть родителей не случайность. Догадывался, что кому-то выгодно было убрать родителей и подобраться к нему, но Обирайна переиначила планы, а Лерран постарался, чтобы огибали его замок и земли двадцатой дорогой даже мысленно. Он так хотел, он этого добился.

– Я ценю твою заботу, Панграв, – Лерран почтительно склонил голову. Прядь тёмных волос упала на глаза, как крыло птицы. – Но я не делаю ничего предосудительного, а в моих намерениях и целях нет опасности или угрозы. Ни для меня, ни для других людей.

Последние слова Лерран произнёс с нажимом, давая понять, что разговор окончен. Панграв сокрушённо вздыхает, лицемерно качает головой, но понимает: это последние аккорды в его партии. Более того – не надеялся узнать нечто важное. Хочет лишь прощупать почву, чтобы увереннее расставлять свои капканы.

– Ну и славно, мальчик мой, ну и славно… Отдохни, наберись сил, развлекись.

Властитель хлопнул в ладоши, откуда-то потекла тягучая мелодия: немного печальная, слегка заунывная, но расслабляющая, заставляющая забыть о делах. Три девушки танцуют: гибкие тела колышутся, как лианы, извиваются томительно и медленно. Кажется, будто у них нет костей.

Леррану хочется встать и уйти. Подальше от Панграва, его дев, полукровки-сына, что продолжает стоять неподвижно, но понимает: поспешный уход – это бегство, проигрыш, ещё большие сомнения в голове властителя-интригана. Поэтому он остаётся, ест, пьёт, с интересом меряет глазами девиц.

Лерран знает: если затаится и перестанет делать то, что делал до этого, Панграв насторожится ещё больше. Поэтому нужно идти к цели по намеченному пути, но осторожнее, мягче, виртуознее. Так, как умеет делать только он. Так, чтобы никто не догадался, какой шаг будет следующим.