4. Разведка боем

Дворец герцогов Рейхштадтских находился уже в поле нашего зрения, когда Генрих осторожно спросил меня, каким образом я собираюсь попасть ко двору.

— Не так это просто, госпожа, — ненавязчиво заметил он.

Я согласно кивнула и, порывшись в седельной сумке, помахала перед его носом солидным свитком.

— Спасибо, что напомнили, любезнейший. Вот наши «рекомендательные письма» от самой русской императрицы.

Ясное дело, я немного преувеличивала. Я и понятия не имела, кем на самом деле подписаны наши бумаги — в моей конторе это вообще невозможно было знать наверняка. Но одно я знала точно: грамоты исполнены безукоризненно — не подкопаешься. И если по предъявлении документов нас не примут как самых дорогих гостей — значит, нет на свете справедливости.

Генрих же в ответ уважительно кивнул, и сказал, что с бумагами от самой русской императрицы нас, может быть, даже накормят. Поистине, не было на него управы. Пришлось мне снова с умным видом промолчать.

Нас сразу же принял управляющий двора его светлости герцога Рейхштадтского. Я внутренне подобралась, приготовившись к длинной церемонии ознакомления с верительными грамотами, но была немедленно разочарована: просмотрев документы, управляющий — грузный старик с физиономией страстного любителя пива — сообщил мне, что русских путешественников примут как самых дорогих гостей… И с непонятным выражением уставился на Генриха, стоящего за моей спиной. Пауза затянулась на добрых пару минут, в продолжение которых я совершенно не представляла, куда себя деть. Дипломатические таланты никогда не были моей сильной стороной: мне очень хотелось спросить, чем обусловлено такое пристальное внимание к скромной персоне моего наемника.

Наконец, я не выдержала, и задала так интересующий меня вопрос. Старик-придворный как-то неопределенно погримасничал, еще раз вгляделся в Генриха, развел руками, и…принес свои извинения. Дескать, мой спутник показался ему знакомым, уж простите старика, обознался, и все в таком же духе. Я ответила, что охотно принимаю его извинения, и на этом инцидент был исчерпан.

Нас препроводили в предназначенные нам покои. В Генрихе снова проснулся махровый бодигард, он вдумчиво осмотрел мои апартаменты, поворчал насчет того, что они слишком просторные, и слишком далеко от его комнат, и лишь затем удалился отдыхать перед вечерней аудиенцией при дворе герцога.

Пока десяток горничных колдовал над моей внешностью, я могла свободно предаваться размышлениям. До сих пор все складывалось удачно, и это меня тревожило. Профессиональная паранойя здесь была абсолютно ни при чем: просто слишком гладкое развитие событий не могло длиться вечно. Уж коли мне так повезло со спутниками и с некоторыми обстоятельствами, вполне могло не заладиться что-нибудь другое. Мир выглядит таким устойчивым лишь потому, что все находится в равновесии. Если в одном месте чего-то слишком много, то в другом месте этого может недоставать. Возражать против устройства мира глупо: достаточно иметь в виду его основные законы…

— Если гладко все вначале —

Не спеши на пироги,

Ибо ждут тебя печали

И стервозные враги, —

пробормотала я себе под нос, не забывая благосклонно улыбаться строящему мне прическу куаферу.

Хотя мне казалось, что до вечера еще уйма времени, именно к назначенному часу — ни минутой раньше — я была во всеоружии.

Никак не менее тысячи раз я встречала в книгах и кино сцену, где героиня спускается по лестнице в роскошном наряде, выглядит, понятно, великолепно, а снизу на нее смотрит ее верный рыцарь, и в глазах его — восхищение и любовь…Жаль, но не было во дворце никакой подходящей лестницы, я просто миновала анфиладу небольших гостиных, и передо мною распахнулись двери в главную залу, и обо мне доложили — весьма торжественно.

У самых дверей меня уже ожидала моя «гвардия», и я в самом деле заработала целый букет восхищенных мужских взглядов…От всех, но не от Генриха. Он осмотрел меня с удовлетворением папаши, дочка которого не окончательно опозорилась при первом выходе в свет. Даже кивнул пару раз, закрепляя в моем сознании свою реакцию.

Я на время потеряла дар речи от такого несусветного нахальства и едва смогла удержать на лице гримаску праздничного оживления. В качестве ответного хода я тоже окинула взглядом Генриха, примериваясь, к чему бы придраться…Сперва у меня появилось ощущение, что он даже не переоделся.

Но, приглядевшись, я поняла, что он все же сменил дорожную одежду на черный атласный костюм с серебристым жилетом и белоснежной рубашкой. Следовало признать, что выглядел он вполне элегантно. Более того, его костюм гармонировал с моим, а это уже был просто высший пилотаж. Прочие мои спутники, проникшись важностью церемонии, не только переоделись в чистое платье, но даже причесались, что само по себе требовало поощрения.

Я отвернулась от своих спутников и принялась осматривать зал, когда Генрих встал вполоборота…и по глазам мне внезапно хлестнул голубовато-стальной блеск. Я отчаянно заморгала, пытаясь сообразить, что такого блестящего мог напялить на себя мой наемник. Обычно он не носил никаких драгоценностей, этих побрякушек, которыми в галантный век не пренебрегали и мужчины. Ни перстня, ни цепи, ни даже нательного креста на нем я никогда не видела.

Я было решила, что он надел какой-то орден, Но, присмотревшись, поняла, что на груди Генриха красуется обыкновенный золотой аграф. Обыкновенный да не совсем. В его центре красовался сапфир неприличной величины и поистине редкостного оттенка. Камень распространял ледяное сияние такой силы, что мне захотелось до него дотронуться. Я на мгновение прикрыла глаза, позволив себе погрузиться в придуманную ситуацию: я подхожу к нему вплотную, дотрагиваюсь до камня, и…

Остановило меня только одно: я никогда еще настолько не приближалась к Генриху…Возможно, незримая граница, которую он с такой старательностью устанавливал между нами, была гораздо прочнее, чем мне казалось. До сих пор она удерживала даже меня — дитя легкомысленных и здорово упрощенных времен.

Я тряхнула головой и попеняла себе за несвоевременные рассуждения. Такова уж была моя уникальная способность: в торжественные моменты мне вечно лезли в голову разные не подходящие случаю мысли. Однако сдержать свой язык я все-таки не смогла.

— Где вы позаимствовали ваше сокровище? — шепотом поинтересовалась я у Генриха.

— Фамильная драгоценность, — невозмутимо отозвался он, постучав по аграфу пальцем, — И я очень не люблю шуток на эту тему.

Самое любопытное, что он, по-моему, в самом деле немного обиделся. Я недоуменно пожала плечами и приготовилась отстаивать право на обсуждение любых интересных мне предметов. Но мне помешали: толпа придворных зашелестела громче и стала выстраиваться по обе стороны от двери (нас при этом оттеснили вглубь залы, однако возражать я не решилась).

Когда двери парадной залы распахнулись, и мажордом доложил о прибытии герцога, я на время позабыла обо всем на свете. Что ни говори, а все-таки нечасто мне доводилось знакомиться с правящими особами. И герцог Рейхштадтский меня не разочаровал. Подлинное величие сквозило в каждом его движении. Такого не добьешься никаким воспитанием — как правило, это просто результат генетического отбора. Многие поколения царствующих предков, хочешь не хочешь, дают себя знать.

В нем было именно то, чего так не хватало моему самозванному сиятельству: аристократизм и равнодушие к богатству, величие и простота…Мне явно следовало понаблюдать за ним и попользоваться теми из черт его характера, что подошли бы для моего образа, до сих пор слегка незавершенного.

Величие местного правителя так меня впечатлило, что мой реверанс вышел по-настоящему почтительным. В ответ я получила несколько стандартных фраз, царственный кивок и обещание побеседовать со мною «позднее». Предположив, что «позднее» не означает «сегодня», я отправилась веселиться.

Глазея по сторонам, я упустила момент, когда на плечо стоящего рядом Генриха с размаху опустился увесистый сложенный веер. Честное слово, он походил на опахало какого-нибудь восточного владыки. За те доли секунды, что я завороженно созерцала этот чудный раритет, Генрих мгновенно развернулся, и оказался лицом к лицу с сухонькой, но необычайно живой старушкой. Старушка отступила на шаг и пренасмешливо поцокала языком.

— Какая короткая память у наших соотечественников, не так ли, малыш?

От неожиданности я громко прыснула — никогда не встречала ничего забавнее внушительного мужчины очень средних лет, которого с такой уверенностью величают «малышом». Отчего-то мне представилось, что Генриху и в детстве не слишком часто перепадали подобные ласковости.

Старушенция меж тем не унималась и, не дождавшись ответа, обратилась к моей скромной особе:

— Надобно признать, на сей раз ты выбрал лучше, — оглядев меня, она лукаво подмигнула Генриху, — Должно быть, просто потому, что намного дольше выбирал?

— О чем вы, любезная госпожа? — Генриху плохо удалась нотка безразличия, и старушка тут же это заметила.

— Вечно вы, мужчины, делаете вид, что ничего не поняли, когда вам нечего сказать… У женщин для подобных целей имеются реверансы — по крайней мере, нечто более изящное, чем ваши растерянные физиономии, — отрезал «божий одуванчик» тоном юной кокетки.

Моя улыбка сделалась неприлично широкой.

— Когда тебе нечего сказать, делай реверансы: это экономит время, — все цитаты я выбалтывала исключительно по-русски, пользуясь своей репутацией «сумасшедшей иностранки». На сей раз, однако, шутка оказалась не для одной меня.

Старушенция величаво кивнула:

— Вот именно, вы знакомы с правилами хорошего тона, моя дорогая, — и увидев выражение крайнего изумления на моем лице, снизошла до объяснений: — Не удивляйтесь, что я поняла вас — у меня было…(она слегка задумалась) несколько русских любовников. Я научилась понимать их…иногда, когда они не были слишком пьяны. Единственное, чего мне никогда не понять, так это вашей тарабарщины, как это?.. «По матушке»?

Это было последней каплей в чаше моего терпения. Я так расхохоталась, что стоящие поблизости придворные принялись рассматривать нашу группку с искренним интересом. К сожалению, они не могли оценить по достоинству комизм ситуации, в которую я угодила. Подумать только, вот оно, мое везение: впервые в жизни попасть в высшие придворные круги, и веселиться так, как мне редко удавалось и в компании очень близких друзей.

Я даже не могла сообразить, хорошо это или плохо — но как бы там ни было, мое безудержное веселье могло только еще закрепить за мной репутацию «странной русской», столь полезную в данный момент. Бабулька рассматривала меня все более одобрительно. Видимо, совершенно случайно, мое поведение вызвало ее субъективные симпатии. Хоть и с опозданием, пришлось вспомнить о воспитании и хорошем тоне.

— Позвольте представиться, мадам, я графиня Корсакова, — мой реверанс вполне удался, если не считать остаточных неприличных смешков (к которым собеседница отнеслась со снисхождением).

— Лизелотта фон Фридрихсгоффен, — в ответ представилась старушка. Ее реверанс, надобно заметить, был куда изящнее моего…

А уж имя… К нему даже не нужен был титул — само по себе оно выглядело абсолютно аристократически.

Генрих, не будучи в силах выносить нашу чисто бабскую болтовню, откланялся и удалился куда-то вглубь дворца.

— Да… — задумчиво отметила моя собеседница, провожая его взглядом, — Благородства ему не занимать. Возможно, именно это послужило причиной его несчастий…Это, да еще крайняя молодость, и…

Она оборвала свою речь, и строго взглянула на меня. Я уже изготовилась узнать, что за несчастье приключилось с господином Штайнбергом на заре туманной юности, но не тут-то было.

— Я не должна была говорить об этом, — извиняющимся тоном произнесла фрау Лизелотта, — Простите болтливую старуху.

— Но… — мне так хотелось узнать что-нибудь об этой давней истории, что и правила приличия остановить меня уже не могли.

— В свое время, моя дорогая, вы все узнаете в свое время. Если меня не обманывает чутье, господин Штайнберг недолго продержит вас в неведении касательно своего прошлого. Мужчины очень любят поделиться теми из несчастий, что совершенно миновали, — она заговорщически подмигнула мне, и удалилась.

— Подумать только, — ностальгически произнес Генрих, подходя ко мне откуда-то сзади, — Когда меня только представляли ко двору, она уже была старухой…

— Дамы такого склада не бывают старухами, — откликнулась я, провожая восхищенным взглядом этот символ минувших времен.

В этот момент в залу чинно вошел маленький мальчик. Я насторожилась — похоже, я наконец-то встретила персону, ради которой затевалось все путешествие…И одновременно — главное действующее лицо моих ночных кошмаров. Точно, это был именно он, рыжий мальчуган с подвижной, живой мордашкой.

Он поклонился отцу и матери, затем, повинуясь их знаку, направился ко мне.

— Позвольте представиться, госпожа графиня, — неожиданно по-взрослому произнес он, — Я Карл, наследный принц Рейхштадтский.

Мысленно я очень позабавилась этим ребенком. Любопытное воспитание: «наследный принц» прозвучало, как простая констатация факта, без тени важности. Но только я расслабилась, как малыш тут же решил испробовать на мне свои силы. Будь я обычной гостьей герцогского двора, непременно пустилась бы в пляс, невзирая на отсутствие музыки — именно такое пожелание «транслировал» мне мальчик. Он был весьма сильным гипнотизером — хоть я и была готова к его «атаке», но все же с некоторым трудом преодолела воздействие на свою персону.

— А вы шалун, ваша милость, — хладнокровно констатировала я, с удовольствием наблюдая выражение замешательства на его мордашке.

— А с чего вы это взяли, госпожа? — полюбопытствовал он, едва справившись со смущением.

Я дружелюбно улыбнулась:

— Какая разница! Мы ведь оба с вами знаем, отчего это я чуть не протанцевала гавот на глазах у потрясенной публики.

Глаза у Карла загорелись. По-моему, до сих пор ему не приходило в голову, что кто-то еще может обладать его чудесным даром.

— А что, госпожа графиня, вы тоже можете…ну, так же, как и я… — спросил малыш с нескрываемым детским любопытством.

— Пожалуйста, зовите меня просто Анной. Полагаю, мы с вами еще будем иметь случай беседовать об этом…и о многих других вещах. Для этого я и нахожусь здесь. Только прошу вас обещать мне, ваша милость, что о нашем разговоре никто не узнает — пусть он останется нашей маленькой тайной.

Карл с достоинством поклонился, а я внезапно похолодела от острого приступа паранойи: ведь будь на моем месте любой злодей, он так же легко смог бы использовать доверчивость мальчика…

Остаток вечера я провела с куда меньшей пользой, но зато с гораздо большим удовольствием. Я порхала по залу в старомодных танцах, довольно удачно флиртовала с кавалерами, и почти позабыла о своих людях. Правда, и они, в свою очередь, старались не попадаться мне на глаза. Пару раз в толпе придворных мелькнуло раскрасневшееся от внимания дам личико Шметтерлинга, в нише у окна я, как будто, приметила Раупе и Краваля, увлеченно дегустирующих напитки, но никто из них явно не нуждался в моей опеке.

Генрих и подавно не пытался привлечь к себе мое внимание. Краем глаза я успевала заметить, что он то беседовал с седовласым господином, скорее всего, о политике, то с улыбкой выдерживал натиск любопытных дамочек, возраст которых издалека определить не представлялось возможным. Всего однажды я поймала на себе его взгляд. Лицо его при этом оставалось бесстрастным, как и в большинстве случаев, но во взгляде светилось донельзя удивившее меня сожаление. О чем он сожалел — осталось для меня неизвестным в тот вечер.

Аудиенция у герцога была назначена на полдень, и утро я провела в изучении обстановки при дворе. Все это время за мною хвостиком ходил «маленький принц», совершенно игнорировавший попытки гувернера привлечь его к занятиям. Я впервые увидела, какое действие оказывает талант малыша на обычных людей. Стоило ему внимательно посмотреть в глаза гувернеру, как тот немедленно откланялся, похвалив Карла за успехи в математике.

— И часто ли ваша милость таким образом уклоняется от уроков? — нейтральным тоном поинтересовалась я.

Мальчик покраснел — видимо, он был довольно совестливым ребенком.

— Очень редко, — отозвался он, ковыряя носком туфли тропинку, — Не подумайте, госпожа графиня, что я бесчестный человек. Просто сегодня мне бы хотелось сопровождать вас…если позволите.

— Почту за честь, — отвесила я легкий реверанс, скрывая улыбку.

Нет худа без добра: довольно утомительно общаться с малознакомым дитятей, но уж если этого нельзя избежать, то надобно постараться приручить его, пользуясь ситуацией. Кроме того, наследник Рейхштадта вызывал у меня все большую симпатию, а значит, наверняка не мог мне надоесть.

Некоторое время мы прогуливались по дорожкам парка, и мне почти не удавалось открыть рот, поскольку Карл, считая своим долгом развлекать гостью, безостановочно вываливал на мою бедную голову подробности своей детской жизни. Жизнь, в общем-то, была самая обыкновенная, если не считать способностей мальчика. Правда, он относился к ним философски, я бы даже сказала — буднично, и не особенно заострял на них мое внимание.

— Кто научил вашу милость не привлекать внимание к…вашим умениям? — полюбопытствовала я, с трудом дождавшись паузы в монологе Карла.

— Франц, наш лекарь, — с готовностью откликнулся мальчик, — Он говорит, что не следует хвастать божьим даром, не то Господь разгневается, и отберет его.

Видимо, престарелый лекарь, благодаря которому мы и узнали о мальчике, обладал несомненными педагогическими способностями. Его аргументы выглядели в глазах Карла непререкаемыми, малыш даже не думал с ними спорить. Я решила поддержать авторитет Франца.

— Ваш лекарь совершенно прав, более того — он заботится о вашей безопасности. Дурные люди могут воспользоваться вашим даром в своих целях, а чтобы этого не случилось, вы не должны выставлять его напоказ.

Боюсь, мое объяснение вышло не в пример более материалистическим, но и его мальчик принял с благодарностью. Он стащил с головы треуголку, и в вежливом поклоне подмел ею дорожку.

— Благодарю вас за совет, госпожа графиня, я непременно им воспользуюсь.

Положительно, этот маленький мальчик с такой взрослой рассудительностью и такими галантными манерами просто приводил меня в умиление.

— Мы же условились, ваша милость, что вы станете звать меня по имени.

— Я забыл, простите меня, Анна, — улыбнулся малыш, — Мне никто не позволяет называть себя по имени. Тогда…зовите меня тоже просто Карлом, прошу вас.

Пришлось мне в свою очередь отвесить ему учтивый реверанс. Главное было — не рассмеяться, не то я испортила бы зарождающиеся меж нами теплые, можно сказать, дружеские отношения.

В конце концов, мне все же удалось отвлечь внимание принца Рейхштадтского от своей скромной персоны, и малыш, торопливо шаркнув ножкой, умчался смотреть каких-то новорожденных щенков. Я же хотела переговорить с Генрихом относительно дальнейших действий. При всей обычной насмешливости, он почти наверняка мог посоветовать что-нибудь дельное по этому поводу.

Наиболее полезное свойство моего наемника заключалось в следующем: он немедленно появлялся именно в тот момент, когда делался необходимым. На сей раз, однако, его комната пустовала. Я хотела повернуться и уйти, но в последний момент любопытство победило, — когда еще представится возможность осмотреть кусочек его частной жизни?

Стараясь выглядеть непринужденно, я прошлась по комнате. Вещи Генриха в отсутствие хозяина жили своей жизнью, и не собирались никого в нее пускать. Никого, а в особенности — фальшивую аристократку с сомнительными задачами и непонятными чувствами. У них был свой мир, и оттуда они взирали на меня безо всякого доверия.

Я опять ощутила, как мало мне известно о нем, и принялась придумывать биографию его вещам, как когда-то ему самому. Хорошо обкуренная вересковая трубка много знала об его мыслях, веселых и не слишком. И старалась заставить его в беседах со мной побольше держать язык за зубами. Видавший виды темный плащ, жесткий и бескомпромиссный, как церковный фанатизм, дружески обнимал его за плечи, когда ему было со мной особенно трудно. Шпага, которой, по самым скромным подсчетам было никак не меньше двух-трех столетий, готова была лечь между нами, подобно легендарному мечу, лишь бы не допустить никаких вольностей…Кстати, интересно, что является вольностями в понимании холодного оружия?

Я рассмеялась, представив себе шпагу в роли полиции нравов. И конечно, опять не заметила появления хозяина.

— Анализируете мою жизнь на основе предметов обихода? — непринужденно спросил он, останавливаясь на пороге и оглядывая меня с непонятным удовлетворением.

Я, разумеется, не могла остаться в долгу.

— Чтобы вашей персоной занялись биографы, вы сперва должны войти в историю…Может статься, и войдете заодно со мной. А по правде говоря, я просто хотела стащить ваш фамильный раритет. Тот, с сапфиром. Удивительной красоты вещь! Даже самая высоконравственная особа способна, увидев ее, утратить благоразумие.

— Возможно, вам и было бы полезно носить сапфир…не этот, разумеется, — проговорил Генрих с видом знатока.

— Что значит, «полезно»? — вскинулась я.

— Видите ли, госпожа, сапфиры имеют множество полезных свойств. Например, они возбуждают жажду познания, укрепляют память, усиливают благоразумие и рассудительность. А кроме того, привлекают милость судьбы и симпатии окружающих.

Поистине, его знания иногда крылись в самых неожиданных областях! Я понимающе кивнула.

— Тогда, конечно…Если все, перечисленное вами, верно, то я просто не посмею лишить вас такой незаменимой вещицы. Без милости судьбы…и симпатий окружающих…я не знаю, как вы сможете жить.

Язык мой — враг мой. Вот так всегда: сначала я что-нибудь произношу вслух, а потом понимаю, что могла бы и промолчать. Генрих мгновенно помрачнел, но все же ответил мне:

— И без того, и без другого я обходился довольно долго. Так что сапфиры вряд ли могут мне помочь…равно как и другие камни, впрочем. Не тревожьтесь обо мне, этот камень — просто фамильная драгоценность, не более того.

— Не могу, — теперь я разыгрывала роль «отца-командира», сказать по чести, не очень-то убедительно, — не могу я за вас не тревожиться. Я отвечаю за вас, покуда вы у меня на службе. И кроме того…

— Обо всем, что «кроме того», — прервал он меня с примирительной улыбкой, — мы поговорим как-нибудь в другой раз. А теперь, если вы еще хотите засвидетельствовать свое почтение герцогу, следует поспешить: на часах только что пробило полдень.

Опять он был прав — и ускользнул от разговора с ловкостью завзятого царедворца. Мне даже нечего было ему возразить, и я с тихим вздохом направилась на свое «дипломатическое мероприятие».

Меня со всевозможной учтивостью провели в абсолютно сюрреалистическое местечко. Весь педантизм и строгость местной архитектуры остались за его дверями. Мажордом назвал его «золотой комнатой», ничуть при этом не преувеличив. Я оказалась в обстановке какой-то дикой, азиатской роскоши, и не сразу пришла в себя, так меня придавило неожиданное великолепие.

Стены и потолок, каждый их сантиметр, покрывало золото варварского красноватого оттенка. Отовсюду свисали гирлянды цветов, по углам располагались пухлые амуры, надменные фавны тащили куда-то обнаженных дамочек, сверху таращились отвратительные химеры, и все было из золота, исключительно из золота.

«Они еще обвиняют нас, русских, в отсутствии вкуса и чувства меры», — мысленно возмутилась я, и тут как раз доложили о приходе герцога.

Собственно аудиенция меня разочаровала. Нет, любезность его светлости была выше всяких похвал, он пригласил «меня и моих спутников» пользоваться его гостеприимством без стеснения, и так далее, и тому подобное в течение примерно четверти часа. При этом меня не покидало ощущение, что, произнося все эти учтивые фразы, герцог пребывает мыслями абсолютно в другом месте.

Впрочем, как бы там ни было, но первая фаза моего плана миновала, и следовало со всей возможной аккуратностью приступать ко второй. Подумав об этом, я вежливо поблагодарила его светлость, объявила, что буду счастлива воспользоваться его гостеприимством на обратном пути и откланялась.

Прощание с Карлом вышло не в пример теплее.

— Вы должны пообещать мне, ваша милость, что будете осторожны, и не станете слишком часто прибегать к своим способностям.

Малыш часто закивал. В его глазенках блестели слезы: не так уж часто его маленькому высочеству уделялось столько внимания, сколько он получил от меня.

— Вы еще посетите нас…Анна? — робко спросил он, наблюдая, как я усаживаюсь в седло.

Я так расчувствовалась, что даже не сразу подыскала нужные слова для прощания. За меня ответил Генрих, смотревший на мальчика с дружелюбной улыбкой.

— Не успеете оглянуться, как госпожа графиня снова будет перед вами. А если вы станете прилежно учиться, то и время пройдет незаметно, верно? — и он весело подмигнул Карлу, который окончательно изготовился разреветься.

— Конечно, я непременно побываю при дворе вашего батюшки на обратном пути, — согласилась я, и дабы прощание не затянулось до бесконечности, скомандовала: — В путь, господа!

Маленький принц махал нам до тех пор, пока мы не скрылись за поворотом дороги. Его крошечная фигурка так напоминала персонаж из моих снов, что я поежилась: уж слишком он был беззащитен.

— И куда же мы направимся теперь? — ехидство в голосе Генриха стало почти постоянным спутником наших диалогов.

Шметтерлинг в это время обычно делал вид, что он не с нами, а Раупе и Краваль придвигались поближе к «командиру», стремясь при случае оказать ему посильную помощь. Никакой помощи от них, конечно, не было, да и быть не могло, и все-таки их уважение явно льстило моему суровому наемнику.

— Поищем место для лагеря, после чего вернемся во дворец, и… — тут я поняла, что весь дальнейший план выглядит довольно странно, — Остальное обсудим позже.

Я остановилась очень вовремя. Нужно было все же обдумать мало-мальски правдоподобную версию происходящего, прежде чем говорить о грядущих баталиях с моим маленьким войском. Покуда и мне самой казалось почти невозможным выкрасть «маленького принца» из дворца. Проделать это без лишнего шума было совершенно невозможно, но у нас еще было время. Я же уповала на одно из непреложных правил: обстоятельства благоприятствуют совершению тех событий, которые все равно должны произойти.

Генрих, однако, на сей раз, не стал со мною спорить.

— Как прикажете, госпожа, — кивнул он, — Примерно в получасе езды отсюда есть подходящее местечко…Надеюсь, мы успеем добраться туда до темноты.