6. Пораженные луной

С утра я находилась не в своей тарелке, а все потому, что наступало полнолуние. В такое время я всегда становилась окончательно непредсказуемой. Перепады моего настроения могли кого угодно вывести из себя, а недовольство собою превращалось в настоящую манию. Так что даже в самой слабой форме мой «синдром полной луны» могли вынести немногие.

На этот раз все усугублялось тяжким похмельем и простоем в работе. Генрих, которому я не без удовольствия предоставила полномочия старшего в группе, отослал остальных на какую-то мифическую разведку. Мне заняться было нечем, и я бесцельно бродила по замку в поисках хоть какого-нибудь вида деятельности.

Блуждания привели меня, в конце концов, в библиотеку — изобилие шкафов, набитых книгами, всегда вызывало у меня самые теплые чувства. Невзирая на все свои путешествия и разнообразный жизненный опыт, я так и осталась книжной девочкой, благоговеющей перед печатным словом. В мое время оно уже понемногу становилось редкостью, но в Галантном веке еще вовсю оказывало мощное воздействие на умы. Было безумно интересно покопаться в книгопечатной продукции XVIII столетия: я нацелилась откопать какой-нибудь раритет, и с настоящим охотничьим чувством подошла к высоким полкам.

Это было полное и абсолютное счастье: много старинных книг, полумрак, с которым безуспешно боролись свечи в двух больших шандалах, и предчувствие открытий, которые подстерегали меня повсюду.

Открытия не замедлили подступить поближе. Внезапно в библиотеку вплыла Ильза в сопровождении нескольких молоденьких служанок. Они с видимым усилием волокли медный таз, откуда расплывались клубы удушливого ржавого дыма. В прибежище познания мгновенно стало нечем дышать — я едва успела набрать в легкие чистого воздуха, и бросилась вон из библиотеки.

— Подождите, госпожа, мне нужно сказать вам пару слов, — донесся до меня повелительный голос домоправительницы.

И что любопытно, я не нашла возражений, просто остановилась в коридоре и принялась безропотно дожидаться обещанной беседы. Что греха таить, небескорыстно было мое послушание: я чувствовала, что могу узнать что-нибудь еще про Генриха, и меня заранее терзало любопытство.

Ожидала я недолго: не прошло и нескольких минут, как мимо меня проследовали служанки с благоухающим, правда, теперь уже слабее, тазом. На их личиках явственно читалось облегчение и сознание хорошо исполненного долга. Завершала шествие Ильза.

— Прошу вас следовать за мной, госпожа, — торжественно произнесла она, кивком головы отпуская девушек, и направилась куда-то вглубь дома. Мне ничего не оставалось, как отправиться за ней.

Мы кружили по игрушечным винтовым лесенкам, проходили по узким коридорам, и конца путешествию не было видно. Наконец, мы остановились у дверей какой-то комнаты, Ильза отперла дверь гигантским ключом, и сделала приглашающий жест.

— Входите и садитесь, — она властно указала мне на некое подобие дивана, заваленное неимоверным количеством подушек.

Я уселась, и принялась с любопытством оглядываться.

Что-то мне напоминал этот странный интерьер: не то опочивальню в гареме, не то гадальный салон. В довершение всего, Ильза с облегчением стащила с головы чепец, из-под которого по ее спине тут же зазмеились две толстых черных косы, перевитые редкими серебряными нитями. Удивительная кормилица досталась в свое время маленькому барону фон Штайнбергу…Чем дальше, тем больше она напоминала мне настоящую таборную цыганку. Ее голос показался мне продолжением моих собственных мыслей:

— Я и в самом деле цыганка, госпожа. Вы очень проницательны.

— Какое там! — я изумленно хихикнула, — Просто вы — она и есть. Извините, не могу объяснить понятнее, но…

Домоправительница понимающе кивнула.

— Давайте перейдем к делу, госпожа. У нас, как я вижу, не так уж много времени, — тут она загадочно усмехнулась, — О чем вы хотели бы узнать в первую очередь?

Чувство, что меня видят насквозь, окрепло и превратилось в уверенность. Я могла даже не трудиться скрывать очевидное: больше всего мне хотелось услышать ее версию биографии Генриха, и лишь затем — все остальное.

Но не настолько уж я не владела собой: дело, и только дело прежде всего.

— Что вы могли бы рассказать мне о наследном принце Рейхштадтском? — буквально заставила себя спросить я.

Ильза раздумчиво покивала, не переставая просвечивать меня своим острым взглядом. Можно было подумать, что все сведения, которые собиралась мне сообщить, она извлекала непосредственно из моего подсознания.

— Так оно и есть, госпожа. Многое из того, что вы видите, но не можете правильно оценить, остается в вашей памяти. Если знать, как извлечь из вас эти сведения, можно рассказать и о том, что вы полагаете неизвестным для себя.

— Черт побери, куда я, в конце концов, попала! — возмутилась я, не будучи в силах больше сдерживаться, — У меня такое чувство, что все вокруг обладают магическими способностями. Непонятно только, отчего это люди пребывают в ложном убеждении, что подобные способности — редкость.

Цыганка переждала мою вспышку с полным спокойствием, и, дождавшись, пока я замолчу, продолжала:

— Вам даже может показаться, что вы уже знали то, что я вам расскажу. Но до тех пор, пока я не выговорю слова, они останутся лишь ощущениями, лишенными четкой формы. А магические способности в наше время встречаются довольно редко. Такое уж, должно быть, ваше везение, что вам они попадаются чаще, чем другим.

— Да, — не стерпела я, — Но мальчик…

— А мальчик, госпожа, не обладает особыми магическими способностями. Все зависит от того, насколько тот, кому он приказывает, способен поддаваться приказу. Вас ведь он не смог заставить…Но большинство окружающих его людей, конечно, не в силах ему противостоять. А возможно, и не пытается.

— Но он же не может чувствовать себя в безопасности, этот ребенок.

— Не может, — согласилась Ильза, — Поэтому вы и здесь, не так ли?

Ну вот, и выяснилось: она действительно знала обо мне все. Или, вернее сказать, все, связанное с моей теперешней задачей (как оказалось, со многими неизвестными). А раз уж она все равно была в курсе всех моих проблем, может, могла бы что-нибудь посоветовать.

— Я хочу попросить у вас совета, Ильза, — объявила я, собравшись с духом.

— Конечно, госпожа, я помогу вам. Тем более что от этого зависит благополучие нашего мальчика.

— Почему вы называете наследника Рейхштадта «вашим мальчиком»? — удивилась я.

Старушка поводила пухлым пальцем у меня перед носом.

— С чего вы взяли, что я говорю о принце? Я имею в виду нашего господина, и никого другого. Должно быть, я выразилась слишком фамильярно, — закончила она под мой смех, — Но мы с Якобом привыкли называть его между собою именно так.

— Ну да, — сказала я, с трудом проглотив еще одно хихиканье, — Да, конечно, он же вырос на ваших глазах…

— Скажу вам больше: никто, кроме нас с Якобом, не был особенно озабочен его воспитанием. Удивительно еще, что из него вышел прок. Мать господина барона умерла при родах, а его отец больше всего на свете интересовался муштрой войска нашего герцогства. За это рвение он получил фельдмаршальский чин, но совершенно утратил связь с сыном. До самой смерти старый барон надеялся на то, что они найдут общий язык, но так и не дождался…

Этот приступ старческой болтливости вызывал у меня настолько живой интерес, что я и думать позабыла, о чем хотела узнать сначала. Но Ильза, как выяснилось, ничего не забыла.

— Кстати, маленький наследник Рейхштадта тоже, видимо, растет без особого внимания со стороны родителей. Вы окажете ему услугу, если заберете туда, куда собираетесь. Вам еще представится для этого подходящий случай. Что, госпожа, верно ли я угадала ваш вопрос?

Конечно, она не ошиблась. Мне вообще начало казаться, что она почти никогда не ошибается. Тем интереснее была наша беседа.

— А как вы попали в замок? — мой вопрос был не более чем простой любезностью, но, как оказалось, я и здесь случайно угодила в точку.

Престарелая цыганка одобрительно улыбнулась мне:

— Вы очень умело собираете мозаику, госпожа. Если будете и дальше продвигаться так же быстро, скоро увидите общую картину.

— Какую мозаику? — я раздраженно пожала плечами. Мне-то, наоборот, казалось, что я никогда не пойму всей обстановки вокруг меня. С каждым моим новым вопросом ситуация, как будто, становилась все запутанней.

— Я говорю о мозаике жизни вокруг вас. Еще несколько вопросов, заданных правильно и вовремя, и все детали встанут на свои места.

— Но я спросила об этом случайно…

— Да, но случайности — это правила, которых мы не способны осознать. Вот вам рассказ о моем появлении в замке…

Старушка оказалась натуральным философом. Сложный коктейль из цыганских способностей и знаний, полученных, видимо, уже в период знакомства с Якобом сформировал удивительную личность, от общения с которой я получала истинное наслаждение. Ее рассказ был таким ярким, что отдельные его картины прямо-таки вставали у меня перед глазами.

— Наш табор кочевал так быстро и забирался иногда так далеко, будто сам черт гнался за нами по пятам. Однажды — очень давно — мы приехали в эти северные края. И встали табором на землях фон Вольфов: хотя и неохотно, но нам это позволили. Некоторое время мы занимались тем, чем занимался бы любой цыганский табор: мужчины при случае меняли или крали лошадей, женщины гадали крестьянкам и заговоривали болезни. Хрупкое равновесие установилось вокруг нас. И это равновесие нарушила я, сама того не желая.

Я была самой своевольной из дочерей своего отца. Той ночью, когда все случилось, я нарочно отправилась в лес, собрать кое-какие травы. Сорванные в полнолуние, они обретали особую силу. Проблуждав довольно долго по лесной чаще, и отыскав нужные растения, я поняла, что забрела слишком далеко.

В полной тишине закричала ночная птица, и с ее криком смешался еще какой-то незнакомый звук. Я прислушалась. Стонала женщина, тихо, без надежды на помощь. Судя по звукам, она находилась совсем неподалеку. Осторожно раздвигая ветки, я принялась озираться вокруг. Мне пришлось нелегко: рассмотреть что-нибудь в неверном свете луны было почти невозможно. Наконец, я выбралась на небольшую поляну, залитую холодным лунным сиянием. У самого ее края под огромным дубом на земле лежала та, чей стон я услышала. Зеленоватые лунные блики искажали ее и без того измученное лицо, похожее на застывшую маску боли.

Если я хоть что-нибудь понимала в знахарстве, у незнакомки в самом разгаре были роды. Я никак не могла взять в толк, что за беда заставила ее оказаться в такой час в таком месте совершенно одной, но решила помочь ей, чем смогу. Оставалось надеяться, что я не слишком ее напугаю. Подобравшись поближе, я осторожно встряхнула ее за плечо. Открыв глаза, она отпрянула, словно увидела змею.

— Не бойтесь, — я старалась говорить тихо и медленно, чтобы не испугать ее еще больше, — Я помогу вам, я знаю, что надо делать. Откуда вы?

Она молчала, напряженно вглядываясь в темноту за моей спиной. У меня было такое чувство, что она ждет чего-то неизбежного, может быть, помощи, а может быть, смертельной опасности, от которой нельзя защититься. Миновало еще несколько минут, и незнакомку вновь скрутила судорога схваток. Ребенок вскоре должен был появиться на свет.

Не пытаясь больше добиться от женщины никаких признаний, я принялась делать то немногое, что могла, для подготовки к родам. Оторвала подол своей нижней юбки, благо собирать травы в полнолуние полагалось в чистой одежде. Огляделась в поисках крепких кустов, за которые могла бы ухватиться роженица, и мне показалось, что в темноте блеснули чьи-то глаза. Я старалась не думать о том, что это может быть крупный хищник, от которого нас уже ничто не спасет. Отец всегда говорил мне: «Бойся до тех пор, пока можно еще что-то изменить. Если изменить ничего нельзя, просто делай свое дело». Так что нужно было помочь малышу появиться на свет, а уж потом можно было подумать о безопасности.

Прошло еще некоторое время, и мы услышали первый крик ребенка: это был мальчик. Его слабый писк показался мне прекрасной музыкой. Учившие меня врачеванию женщины могли бы гордиться мною: я справилась с этим непростым делом. Однако попискивания младенца перекрыл мощный волчий вой, он раздавался из кустов на другой стороне поляны. Женщина в ужасе обхватила ребенка руками, словно не хотела отдавать его. Мгновением позже я увидела, что так оно и было. Из кустов вышла волчица, и направилась к нам. Ее шерсть переливалась в свете луны, словно доспехи воина. Я осмотрелась вокруг: ничего, ни палки, ни камня, чтобы отогнать ее…Да и что могли сделать с огромным зверем две измученные женщины?

Волчица подошла к нам вплотную, и негромко зарычала. Женщина умоляюще посмотрела на нее, а потом, к величайшему моему изумлению, положила ребенка на траву рядом с ней. Волчица осторожно прихватила зубами край пеленки, на которую ушел остаток моих нижних юбок, и потащила ребенка прочь.

— Что вы делаете? — смогла только спросить я, хотя незнакомка как раз ничего не делала, даже не пыталась противостоять зверю ради спасения ребенка.

Женщина обратила ко мне мутный от пережитого ужаса взгляд и прошептала едва слышно:

— Я должна была так поступить…Наследник фон Вольфов должен узнать свою истинную мать.

Я схватилась за голову: надо же быть такой безмозглой! Я же собственными ушами слышала, что графиня фон Вольф ждет ребенка и на днях должна разрешиться от бремени. В замок даже звали самую опытную из наших старух-знахарок. Она отсутствовала полдня, а когда вернулась, долго плевала в сторону замка и проклинала тамошних обитателей. При этом нам не сказала ни слова, только плевалась и проклинала «нелюдей».

Потом до самого рассвета я сидела подле графини, отирая ей холодный пот со лба, и от всего сердца надеясь, что нас все-таки обнаружат. Так и случилось: когда первые солнечные лучи расчертили поляну на полосы, вдалеке послышался звук охотничьего рога, и из леса выехали всадники. Дальше все происходило очень быстро. Графиню положили на невесть откуда взявшиеся носилки, несколько человек отрядили разыскивать младенца, и управляющий, возглавлявший наших «спасителей» подозвал меня к себе.

— С госпожой все в порядке? — властно поинтересовался он.

— Да, — я старалась отвечать коротко и ясно, чтобы не быть обвиненной во всех смертных грехах, как это обыкновенно случалось с цыганами, — Но ей нужен хороший уход, господин. Если пожелаете, я могла бы позвать в замок наших лучших…

Он даже не дал мне договорить.

— Обойдемся без ваших грязных старух, — надменно оборвал графский слуга мои смиренные речи, — Да и тебе лучше забыть, накрепко забыть, что ты здесь видела. Убирайся, если поторопишься, может, успеешь догнать своих.

Я не сразу поняла, что он сказал, а когда поняла, стремглав бросилась с поляны обратно в лес. Я что было сил бежала без дороги, перепрыгивала через упавшие деревья, не отводя ветки, нещадно хлеставшие меня по лицу…И все же опоздала.

Когда я вернулась к месту стоянки табора, там уже никого не было. Я так никогда и не узнала, что заставило моих сородичей отправиться в путь без меня. Должно быть, их просто выгнали с графских земель, и не дали дождаться моего возвращения. Я нисколько не сомневалась, что так случилось из-за меня, оттого, что я случайно узнала то, чего мне знать никак не полагалось.

Все, что мне оставалось сделать, это повесить поудобнее на плечо сумку с травами и пуститься вдогонку своему племени. Ушла я, однако, недалеко. Пережитый ужас мог кого угодно загнать в горячку, и даже меня, хоть я всегда была здоровой девушкой. На землях фон Штайнбергов я попросилась на ночлег у крестьян, и там неожиданно слегла.

Мир не без добрых людей: меня выходили, и я познакомилась с Якобом…А когда выздоровела, мы с ним поженились. Последствия той ночи дали себя знать еще однажды: когда сама я ждала ребенка. Меня постоянно мучали кошмары, и младенец родился мертвым. Я и сама тогда едва не наложила на себя руки…Спасло меня только то, что молодая баронесса как раз в это время родила первенца, и малыш Генрих был вверен моим заботам. Теперь вы понимаете, госпожа, что он мне почти как сын.

Я потрясенно молчала. Перед моими глазами снова встали красные безразличные огоньки — глаза последнего оборотня здешних мест. Лишь спустя некоторое время мне удалось стряхнуть с себя оцепенение.

— Могу я спросить у вас, что произошло с Генрихом в молодости? — сама того не заметив, я назвала его просто по имени, в первый раз вслух.

— Глупая история, — отмахнулась Ильза, — Вот только ему пришлось слишком дорого заплатить за нее. Впрочем, может, цена потому и кажется слишком большой, что уж больно глупо он попался. Я предупреждала его с самого начала, но он и слышать ничего не хотел, такой был бешеный в юности. Если чего желал, то непременно добивался. Никто из домашних ему и слова поперек сказать не смел, разве вот только мы с Якобом, но и нас он не очень-то слушал.

— Так что произошло? — старушка повествовала так неспешно, что мы рисковали никогда не добраться до сути. И если прошлый ее рассказ я выслушала в том виде, в каком она пожелала мне его преподнести, то все, что касалось Генриха, она просто обязана была излагать ясно, четко и по существу.

— С мальчиком случилась первая любовь, которую очень умело использовала многоопытная и неразборчивая в средствах дама. Она поощряла все его дерзости, что так часто случается в наше безумное время. И постоянно давала понять, что ее муж — тиран и деспот, и жизнь ее с ним, будто бы, похожа на кошмарный сон.

Однажды она примчалась к нам посреди ночи, объявила, что муж избил ее, и умоляла о защите. Генрих впервые почувствовал себя настоящим мужчиной, запер ворота замка и собрался защищать свою даму сколь угодно долго. Она представила все так, будто ей и в самом деле грозит страшная опасность. И когда ее супруг — милейший человек, кстати, — появился под нашими стенами, Генрих уже полагал, что ведет войну за любимую женщину. И даже атаковал первым. И убил в первой же вылазке незадачливого мужа предприимчивой дамы.

Ее планы простирались гораздо дальше, нежели вся эта романтическая история. О, бестия рассчитала верно: тогдашний герцог терпеть не мог подобных историй, и призвал всех участников событий ко двору для объяснений. И там-то прекрасная дама преподнесла дело так, как будто Генрих едва ли не выкрал ее от супруга, об утрате которого она, якобы, безутешно скорбит.

По ее расчетам, земли и титул баронов фон Штайнберг должны были непременно конфисковать, и она не видела более подходящей хозяйки для них, чем безутешная вдова. Слава богу, дело обошлось, но нашего мальчика, разумеется, отлучили от двора…Я, по правде говоря, не знаю, как он смог достойно пережить свалившееся на него страшное предательство. Однако он пережил его, и даже не утратил уважения к женскому полу, чего следовало бы ожидать. Ну, вот вам и все наши страшные тайны, госпожа, — перевела дух старушка, — ступайте-ка почивать. Кошмары вам сниться больше не будут.

— Не могу не спросить, простите, Ильза, — я развела руками, извиняясь за свое неуемное любопытство, — А что за гадость в тазу притащили ваши девушки в библиотеку?

Цыганка улыбнулась мне, как ребенку:

— Ах, это! Мы окуривали дом красным волчаником от силы полной луны. Чтобы не допустить ее власти в доме. Я выразилась понятно, госпожа?

Я так устала удивляться, что просто согласно кивнула, и отправилась на боковую. И только укладываясь на ложе под солидным балдахином синего бархата, осознала, что вряд ли смогу уснуть.

Нечего было и мечтать выспаться после такого обилия новой информации, так что спустя некоторое время я обреченно запахнулась в шаль, и отправилась на галерею. Все покои были залиты чахоточным лунным светом, который мог бы соперничать по яркости даже с электрическим. Портреты прежних хозяев замка отражали лунное сияние, и лица их казались живыми и подвижными. Я поежилась от ощущения, что сейчас они выйдут побеседовать со мной из тяжелых позолоченных рам. В такую ночь могло случиться все, что угодно.

Я и сама понемногу теряла ощущение реальности. Кажется, я совсем не удивилась бы, если бы кто-нибудь из этих давно умерших дворян вздумал поведать мне нечто новое о последнем своем потомке. Я и без того постоянно узнавала о нем что-нибудь новое…Образы сменялись с такой быстротой, что я не всегда успевала перестроить восприятие. Хладнокровный наемник сменялся родовитым дворянином, а тот, в свою очередь, уступал место безумному мальчишке, не признающему никаких компромиссов в борьбе за тех, кто ему дорог…

В итоге все эти достойные господа постоянно занимали мои мысли, и я ни за что не смогла бы изгнать их оттуда. Вот и в эту сумасшедшую ночь, бесконечно путаясь в ощущениях, я подошла к его портрету, и снова принялась анализировать свои чувства, без всякой надежды когда-нибудь в них разобраться.

Молодой Генрих взирал на меня с надменностью и веселым недоумением…Ну еще бы, ему-то были неведомы сомнения — уж если он чего-нибудь хотел, то добивался желаемого со всей страстью своих двадцати лет. И наверняка не понял бы сомнений, которые обуревали меня целую вечность спустя.

Я могла долго простоять перед портретом, не выходя из глубокой задумчивости, но тут из ближнего коридора послышался невнятный шум. Насколько я знала, там располагались покои Генриха. Я выждала немного, надеясь, что мне почудилось, но шум, больше всего похожий на звуки мужского голоса, никак не прекращался. Как завороженная, я отправилась на звук, не имея ни малейшего представления, зачем я это делаю. Мне почему-то казалось, что я поступаю правильно — так, как никогда в жизни.

Я приоткрыла дверь его спальни, и замерла на пороге, боясь сделать еще хоть одно движение. В окно безразлично заглядывал огромный зеленоватый лунный диск. Интересно, что видело ночное светило, и хотело ли оно вообще что-нибудь видеть? Как бы там ни было, все дальнейшее протекало под его равнодушным взором…В дверях застыла весьма растерянная особа, в голове которой вертелся чисто русский вопрос «что делать?»…А на огромном ложе под балдахином, среди смятых простыней мой загадочный наемник, оступаясь, спеша, возвращался в свое прошлое.

Вглядываясь в него, я не заметила, как пересекла комнату, присела на кровать…Мне было так трудно дышать, словно жадюга-луна выпила весь воздух в спальне.

«Нельзя, чтобы полная луна светила вам в лицо, госпожа…» — вспомнила я бесполезный совет Ильзы. Холодный луч падал прямо на лицо Генриха, на лицо, которое опять переменилось. Взмокшие от непосильного напряжения волосы падали на глаза, опущенные веки судорожно вздрагивали, а с обветренных губ слетали бессвязные слова, какие-то обрывки фраз, клочки завершенных много лет назад диалогов.

— Прикажи ему — пусть встанет с восточной стороны…Не посмеет…он просто не посмеет…Пойди взгляни на этого идиота, он поистине смешон…

И куда делся вечно насмешливый, представительный сорокалетний мужчина? По постели метался почти уродливый молодой парень, бледный, с торчащим носом…Боже мой, опять мне лезут в голову всякие несуразности: при чем тут, ради всего святого, его нос! Стараясь отвлечься, я снова прислушалась:

— Я не верю, что она могла…нет, это невозможно…Он заставил…я убью его!…Нет, дорогая, не оставляй меня…ты не можешь…нет!

Постепенно до меня дошло: Генрих опять воевал за свою любовь, отчаянно и безнадежно. У меня даже голова закружилась от внезапно осознанной мысли: мне не было места в его жизни, что бы я ни делала, как бы ни старалась. Мне не хватило всего лишь мгновения, чтобы встать и уйти…

— Иди ко мне, — вдруг повелительно произнес Генрих, открывая глаза, и глядя на меня жутковатым незрячим взглядом лунатика, — Не бойся, я никому не позволю тебя обидеть…никогда. Иди же.

Потом я вспомнила, что в этот момент рухнула последняя преграда, отделявшая нас друг от друга. Мне стало вдруг совершенно неважно, что он был всего лишь одним эпизодом в моей богатой на приключения биографии, марионеткой в давно дописанной исторической пьесе…Я хотела его так сильно, что…просто качнулась навстречу его рукам, и больше ни о чем не думала.

Нет, он совсем не был со мною нежен, но я в этом и не нуждалась. Он как будто сражался с чем-то во мне и в себе, цеплялся за мое тело, как за спасительную соломинку, отвоевывал мою жизненную силу и позволял мне отвоевать свою. И для меня это было единственной возможностью избавиться от сонных пут, в которых я слишком долго пребывала.

Только страсть — худшая из зависимостей и лучший из способов освобождения, могла спасти нас от самих себя. К этому простому способу достижения гармонии с миром и с собою люди прибегали уже в XYIII столетии. И, думаю, не реже, чем в наше время.

Мы, наконец-то, смогли оторваться друг от друга уже под утро. Луна, заскучав наблюдать однообразное зрелище наших сплетенных тел, ушла из спальни, и забрала с собой потусторонний зеленоватый свет и ощущение сна наяву. Генрих откинулся на спину и дышал ровно, как ребенок. Только его слипшиеся от пота волосы и белое, как бумага, лицо, напоминали о том, что с ним происходило ночью.

Полежав бездумно некоторое время рядом с ним, я принялась решать, как мне поступить теперь. Изысканная дама эпохи рококо ускользнула бы с поля любовной битвы, оставив после себя неповторимый аромат духов и крошечную деталь: сережку, ленточку, пуговку от ночной сорочки…Да вот беда: на ночь я предпочитала не обливаться духами, а просто мыться, и сережки снимала перед сном, и спала обыкновенно обнаженной…Так что оставить после себя мне было нечего, а значит, рассудила я, следовало остаться самой. С этой, безусловно, максималистской мыслью я и уснула.

Пробуждение вышло абсолютно безоблачным: комнату просвечивали солнечные лучи, в которых бесследно растворились все ночные страсти. Генрих рассматривал меня, стоя у окна, и раскуривая трубку. Вишневый табачный аромат достиг моих ноздрей, и я расхохоталась. Трубка была единственным предметом туалета, которым он не пренебрег. Правильно, мужчина, с которым я провела эту незабываемую ночь, должен был вести себя именно так. Он даже не подумал спросить, как я оказалась в его постели. Он совершенно не удивился этому, как будто здесь и было мое место.

— Ильза печет яблочный пирог, — мечтательно сообщил он мне, выпустив еще одно облако ароматного дыма.

Я села на постели с очень решительным видом, и приготовилась к самой серьезной разборке, на какую была способна.

— Пирог? — угрожающе переспросила я.

В его глазах заплясали веселые бесенята.

— Вот именно, пирог, ты разве не чувствуешь этот чудесный запах? Яблочный пирог, который печет Ильза — самое яркое воспоминание моей юности…От прочих воспоминаний, — он посерьезнел, отложил трубку на подоконник и подошел ко мне, — я, похоже, избавился с твоей помощью, дорогая. И я этого не забуду.

— Мы пили на брудершафт? — деланно возмутилась я, с большим трудом уклоняясь от поцелуя. Не так-то это было просто, — ко мне тут же применили легкую форму физического насилия, и за первым поцелуем последовал еще один, и еще один, и еще…

Не ожидала я такого, честно говоря. Ведь, как максимум, я рассчитывала на что-то из серии «я старый солдат и не знаю слов любви»…Да вот беда, совсем упустила из виду, в какое столетие меня занесло. В замкнутом и хладнокровном наемнике обнаружился весьма сведущий в искусстве любви мужчина. От новой стороны его натуры (столь же убедительной, как и прочие) я совсем растерялась и не знала, как себя вести. Кроме того, куда-то подевалось вечное ощущение, что все вокруг — марионетки, приводимые в действие ходом истории либо игрой моего воображения. Избавившись от антуража (в прямом и переносном смысле), Генрих стал даже немного слишком осязаем, и закрепился в моем сознании на недопустимо твердых и устойчивых позициях.

В ближайшие сутки я поняла, что и он, в свою очередь, не знал, как быть со мной…Генрих отвык впускать женщин на свою территорию, позволять им разместиться на ней с комфортом и надолго. До сих пор он пускал их к себе в жизнь, как в ночлежку, — на одну ночь, не больше. И никогда не забывал выселить с наступлением утра.

Со мной, однако, он не мог поступить подобным образом. Я как бы имела право поселиться по путаному адресу его души, и ключ у меня был, и ордер на вселение…Но этот смелый мужчина очень боялся, что я займу там слишком много места. Он растерялся не меньше, чем я, хотя скрывал свою растерянность с гораздо большим успехом. Никто из окружающих ничего не замечал, но от меня-то все эти терзания не могли укрыться, ведь мы с ним были товарищами по несчастью.

«Мы не можем ждать милостей от природы», — объявила я себе утром третьего дня и отправилась во двор. Все, что я могла сделать для нас обоих — провокация, ряд маленьких женских хитростей, приведенных в соответствие с общим планом. Боже мой, никогда в жизни я так не боялась, что мой план не удастся, и никогда в жизни так не злилась на себя за это. Может быть, поэтому выражение крайней стервозности на моем лице получилось таким правдоподобным. Шметтерлинга я нашла на заднем дворе: он облюбовал воз, наполненный сеном, для вокальных упражнений.

— Звезда незнакомая светит в пути

Тому, кто до дома не чает дойти…

— разносился в нагретом воздухе его проникновенный голос.

Я хлопнула пару раз в ладоши.

— Бесподобно, — мой сарказм заметил даже отравленный обожанием горничных пиит.

— Вам не понравилось, госпожа? — спросил он, прежалостно хлопая глазами.

— Бесподобно, — свирепо отрезала я, — но несвоевременно. Даю полчаса на сборы, и мы уезжаем ко двору герцога. Советую поторопиться, не то отправимся без вас.

Фельдфебельские замашки, возникшие у меня так неожиданно, оказали на барда неотразимое действие. Он мгновенно соскочил с воза и скрылся из виду.

С глубоким вздохом я улеглась на его место. В мои задачи на ближайшее время входило навести как можно больше шума, дабы привлечь внимание Генриха. Шметтерлинг в этой комбинации исполнял роль сигнальной ракеты. Я нисколько не сомневалась, что сейчас он уже «стучит» на меня гвардейцам, а уж они непременно отправятся за разъяснениями к Генриху, ибо только его признают своим командиром.

Пришлось сгрызть целый пучок травинок, пока сказались результаты моей подрывной деятельности. Массивная тень заслонила солнечный свет, и я нехотя открыла глаза — начиналась главная партия, которую я должна была выиграть, во что бы то ни стало. Причем в этот момент я напрочь запамятовала, что прибыла в здешние края совсем с другими целями…

— Почему ты не сказала мне об отъезде, Анна? — тон Генриха выражал лишь легкое любопытство — он еще не подозревал, что его ожидает.

— Потому что ты остаешься здесь, в счастливо обретенном отчем доме, — я иезуитски улыбнулась, — Признайся, ты ведь и не рассчитывал на такую сохранность хозяйства? Якоб просто себя не щадил — а ведь он уже старик. Полагаю, тебе следует освободить его от всех забот, и самому засучить рукава.

Самое смешное, что в моих словах была львиная доля здравого смысла. Вот это и означало разложить ситуацию по полочкам…Я самонадеянно полагала, что мой наемник, как бы ни был он хорош, — лишь мужчина. Надо только знать, какую струну затронуть. Еще мгновение — и я предалась бы законной гордости за свою находчивость в сложной ситуации.

Генрих слушал меня молча, прищурившись на солнце, и понять, что он думает о моих претензиях, решительно не представлялось возможным. Необходимость довести ситуацию до развязки заставила меня высказать вслух даже самые тайные подозрения:

— Признайся мне хотя бы теперь: ты согласился на мое предложение в надежде навестить попутно отчий дом? Хотел заняться заодно и своими делами? Предоставляю тебе такую возможность. А у меня нет времени ждать.

В ответ он кивнул все с тем же бесстрастным выражением на лице.

— Конечно, ты можешь отправиться в путь, когда пожелаешь. Правда, Раупе и Кравалю будет трудновато объяснить, отчего это я остаюсь в поместье, но зато Шметтерлинг ни о чем не спросит, и, можешь быть уверена, даже обрадуется.

От его интонации обледенело бы само солнце, если бы находилось поближе. Меня и подавно затрясло, как в лихорадке, я едва сумела скрыть эту омерзительную дрожь. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — печально констатировал некто очень спокойный и циничный внутри меня.

— Отправимся нынче же, пусть нам седлают лошадей, — с достоинством произнес этот некто вслух.

Я даже смогла изящно спрыгнуть с романтического стога, и направиться к замку. Внутри колотилась мысль: «Вот, собственно, и все, а на что ты рассчитывала, дорогая?» Нервы моего наемника оказались куда крепче моих, и вся надежда на какие-либо чувства с его стороны улетучилась, как рассветный туман. Стоило, в самом деле, стараться, строить какие-то планы… Выучка галантного века предоставляла ему возможность куда лучше, чем мне, «держать удар», и не поддаваться на мелкие женские провокации.

Раупе и Краваль добавили в картину моего позора несколько заключительных штрихов. Точно малые дети, они уцепились за Генриха, и наотрез, хотя и очень вежливо, отказались сопровождать меня. Должно быть, ядовито констатировало мое второе «я», сытая жизнь баронского поместья прельщала их куда более, нежели сомнительное удовольствие от моего общества. Выезжая за ворота в сопровождении ошарашенного вконец Шметтерлинга, я запретила себе думать о чем-либо еще, кроме сугубо профессиональной деятельности. Минуты две или три мне это даже удавалось.