Глава 63 (Стельмах)
Пять.
Я ждал его в отеле пять часов.
Материл и уже готов был прихлопнуть, зная Гаевского и его умение не приезжать на важные встречи. Но разумом понимал, что это не тот случай.
“Перья”.
Мы готовились к открытию этих ресторанов слишком долго, и ближе к ночи я уже был уверен на сто процентов – что-то не так. Это странная и необъяснимая чуйка заставила посреди ночи сорваться с места и на запредельных скоростях мчать по трассе, по которой должен был проехать Гай. Мокрой от дождя и с отвратительной видимостью трассе, мысленно моля всех богов, чтобы эта “заминка” была из-за его чистой безалаберности.
Пять.
Пять часов, которые, возможно, для него и его жизни могли стать решающими. Когда каждая минута была на вес золота.
Пять часов, которые я упустил.
* * *
А следующие сутки после того, как я нахожу разбитую в хлам Инфинити Гаевского, проходят словно в тумане. На чистых рефлексах, словно кто-то врубил автопилот.
Мы – мужчины – всегда обязаны держать себя в руках и трезво мыслить. Многие считают, что эмоции для мужчин – это непозволительная роскошь. Наша слабость. Нет, ни хера. Мы должны отключать эмоции, но порой их в нас, в нашей голове бывает слишком много. Вот как сейчас. И от истерики спасает только то, что хоть один человек должен принимать решения и бороться. И, к сожалению, эта “честь” выпадает на мою долю. У меня нет времени бросаться очертя голову в страдания.
Дома в ЛА остались жена с тремя детьми, а здесь…
Больница. Противный писк приборов и реанимация, где буквально насильно Гаевского вытаскивают с того света, но на этом все. Здесь нам больше ничем помочь не могут. А дальше?
Слезы и истерику Ксении Степановны – матери Гая я не забуду никогда. Так же, как и бледное, словно смерть, лицо его старика, что три года назад помог нам с Лией и был живее всех живых. Сейчас же это ходячий мертвец.
И дальше всех нас ждет спецборт с первоклассными медиками, где все три часа до Мюнхена идет упорная борьба за жизнь Макса, который ходит по самой грани.
Тяжелейший перелет и новая клиника в Германии, где нам обещали помочь.
Но…
Отчаяние – это страшно.
Это край.
И мы все отчаялись.
* * *
Когда я принимал решение набрать Кати, было уже понятно, что надеяться нам особо не на что, и все, что мы можем делать, – только ждать.
С момента звонка прошло чуть больше шести часов.
И снова время, которое не хочет замедлять свой бег, и которое неумолимо несется, откусывая у нас все больше и больше, забирая то, что было и есть нам так дорого. Время – оно ужасно, и оно не щадит никого и ничего.
– Артем…
Кати. Она идет по этому стерильному, белоснежному коридору такая бледная, еле переставляя ноги. Лицо осунулось, а в глазах страх. Настоящий, животный страх.
– Ар…тем? – снова хриплым, словно не своим голосом, заикаясь, говорит бывшая девушка друга. Друга, которого скоро может не стать. – Что… ч-ч-что происходит, что с ним? – подходит и нависает надо мной, а я вижу, как трясутся ее руки. Как ее всю трясет. – Макс… где мой… Макс, Артем?
– Кати, садись, – поднимаюсь с кресла и тяну руки, пытаясь успокоить еле живую подругу жены, но тщетно. Я не знаю, в каком состоянии были отношения Гая и Кати на момент этой… аварии, но думаю, что поступил правильно, позвонив. Возможно, она наш единственный шанс удержать Макса здесь. Ведь Гаевский просто грезил ею и сходил с ума от чувств к этой хрупкой и нерешительной девушке.
– Что произошло? Почему ты не позвонил раньше? Что с ним? Он выкарабкается, да? Он ведь откроет глаза, Артем? – с каждым вопросом все тише, а голос дрожит все больше. Большие карие глаза блестят от слез, а в уголках залегли морщинки. – Что с ним?
– Кати, – беру девушку за плечи, хотя и самого трясет. Не могу открыть рот, чтобы сказать то, что должен. Чтобы озвучить то, что нужно.
– С…Стельмах… – заикаясь, говорит девушка, тяжело сглатывая, и вцепляется пальчиками в мою рубашку, слегка встряхивая. – Мы две недели назад сошлись, слышишь…? – первая слезинка из сотен, которые будут потом, покатилась по ее щеке, а меня словно шарахнули по голове. Я ожидал всего. Но то, что они сошлись, стало новостью. Ошеломительной, но, к сожалению, не в такой ситуации и не в таком месте я хотел бы это узнать.
Гаевский ничего не говорил. Молчал.
Сука! Как после этого сообщать, что…
– Ну, скажи же хоть что-то? – срывается голос Кати, она трясет все сильней, а у меня хватает сил только, чтобы закрыть глаза и выпалить:
– Мы позвонили тебе сейчас, чтобы ты могла… попрощаться, – последнее слово я словно выдираю из себя, заставляя произнести.
Попрощаться.
Как это, сука, страшно!
Смотрю на кукольное личико девушки, на нем застыла растерянность, а затем паника, плавно переходящая в ужас. Дикий и всепоглощающий, сверкающий в ее красных от слез глазах.
– Ч-ч-ч-что? Что ты сказал? – хрипит, хватаясь за горло Кати. – Нет. Нет-нет! – Машет головой и отступает от меня. – Он… нет, – мечет взгляд между дверью в палату и мной, словно ищет опровержение. Словно вот-вот сам Макс может выйти и сказать: “Сюрприз”.
– Ты врешь!
– Нет… Кати… – каждое слово дается с неимоверным трудом.
– Не может… – кричит девушка, а ее губы начинают трястись от подступающей истерики, – что значит попрощаться?! Как это?! Нет…. Нет… Артем, нет…
“Нет”, тысячи “нет”, и сколько бы мы все тут не кричали, но сделать что-то мы уже не в силах. Множественные ушибы, парочка переломов, но самым губительным стало сотрясение, которое и повлекло за собой кому.
– Он проснется… – все дальше отступая, шепчет, – он не может… я же… он же… Артем! – срывается в истерику Кати и, словно в замедленной съемке, оседает на пол. – Макс!!!
– Кати, – подлетаю и хватаю бледную, как смерть, девушку, но она меня уже не слышит. По щекам катятся горькие слезы, и ее трясет. Словно в ознобе, бьется все тело от истерики, от страха и боли. Хочется помочь, успокоить, но и у самого в душе все разрывается от чувства страшной несправедливости.
Да и есть ли вообще способ успокоить человека, который только что узнал, что любимый человек при смерти? Думаю, нет.
Твою мать, но как же в этот момент и мне хочется закрыть глаза, чтобы не видеть, чтобы не прощаться, чтобы… все закончилось.
Единственный человек, что был со мной всю мою гребаную жизнь, одной ногой почти почти переступил страшную черту.
Сколько так проходит времени, пока я сижу на полу и пытаюсь успокоить кричащую и рыдающую Кати, не представлю. Последнее время я вообще перестал смотреть на часы. Ощущение, будто, если ты следишь за стрелками на циферблате, они идут быстрей.
В итоге, выбившись из сил и с помощью медсестер напоив Кати успокаивающим чаем, укладываю девушку друга в соседней палате, которую клиника нам любезно предоставила, и набираю Лии, которая вот-вот уже должна приехать сюда, сообщение. Мне срочно нужна моя опора, иначе я рискую, как и все остальные, “провалиться” в бездну.
Она срочно мне нужна рядом.
* * *
Следующие пара дней сливаются в одну картинку.
Я, честно говоря, не помню, ем ли, сплю ли.
Мне кажется, почти двое суток я только и делаю, что закидываюсь кофе и сижу в коридоре рядом с палатой друга, не находя в себе сил зайти и увидеть всегда цветущего и пышущего жизнью Гаевского слабым и медленно угасающим.
Роковое стечение обстоятельств.
Перерезанные тормозные шланги, которые сами по себе не имели бы значения, если бы не проливной дождь, что зарядил в ту страшную ночь, и встречная фура, от столкновения с которой Гай и уходил.
Первое, второе, третье – цепочка из действий и совпадений, которая привела нас всех сюда.
И спусковым крючком стал тот, кто благодаря Александру Марковичу Гаевскому будет теперь гнить в тюрьме до конца своих дней.
Уж в этом я не сомневаюсь.
Вот только арест Романа Савельева, к сожалению, не способен нам вернуть нашего для одних друга, для других сына… а для Кати жениха.
– Артем Валерьевич, что с завещанием? – разрезает тишину кафетерия бас личного адвоката Гаевского, что прилетел пару часов назад по просьбе отца Макса.
– Что? – поднимаю тяжелую голову и смотрю на мужчину, с которым встречались пару раз. Смотрю, а слова не доходят до мозга. – О чем вы?
– Завещание, говорю… – снова повторяет мужик, словно не понимает, что завещание – это последняя вещь, о которой сейчас хотелось бы думать.
– Почему вы его хороните? – подскакиваю на ноги, а руки сами собой сжимаются в кулаки. Нет. Он еще жив. И не умрет. – Гаевский еще с нами! Не надо отправлять его на тот свет раньше времени. Еще есть шанс. – Я твержу это упрямо и себе и девчонкам, хотя данные и врачи говорят совершенно обратное.
Не могу. И не смирюсь с мыслью, что мы его потеряем.
– Но вы же понимаете, что этот шанс призрачный, – словно ребенку, говорит мне Кравченко. – Поверьте, для меня тоже это тяжело. Мы работали с Максимом Александровичем больше десяти лет, рука об руку, но… – пожимает плечами мужчина. – Я должен позаботиться, чтобы в случае чего его последняя воля была исполнена.
– Насколько я знаю, Гаевский никогда не писал завещаний и считал это чушью, – залпом допиваю остывший кофе.
– Дело в том, что я тоже был удивлен, но за день до аварии Гаевский приехал ко мне и составил завещание. Согласно которому все свое состояние, движимое и недвижимое, счета и акции оставляет своему ребенку и его матери.
– Что? Какому ребенку? – смотрю на Кравченко во все глаза, расстегивая ворот рубашки, так как неожиданно стало тяжело дышать, словно перекрыли кислород. – У Макса нет ребенка.
– Будущему. Как я понял со слов Гаевского, его невеста беременна. Екатерина Алексеевна, вы не знакомы с ней? Мне нужно знать, как с ней связаться.
– В… в смысле… Кати беременна?
– Выходит, что да, – разводит руками Кравченко, – по крайней мере, Максим Александрович был в этом уверен.
В висках стучат барабаны, а сердце, я не думаю, что может болеть сильнее, чем сейчас.
Ребенок.
Гай станет отцом.
Мог бы стать…
* * *
– Любые деньги! – смотрю в окно на подключенного к аппаратам и лежащего без движения Гаевского. – Любые! – повторяю, обращаясь к стоящему по левую руку врачу. – Куда нужно перевезти, что нужно сделать?! – еще немного, и я тоже впаду в истерику.
Сколько мыслей роилось в голове и сколько вариантов просчитывалось после разговора с адвокатом, но во всех случаях я ощущал свое полное и безоговорочное бессилие. Есть деньги, возможности, но, как оказывается, перед лицом смерти равны все.
Мать Макса уже слегла с сердечным приступом, а Кати пришлось снова напоить успокоительным, чтобы остановить ее очередную истерику. Естественно, только под контролем и наблюдением врача, которому сообщили, что девушка в положении.
Алия…
Моя Лия молодцом, уже почти сутки сидит у постели Гая. Человека, благодаря которому мы с женой вместе. Сидит и тихо глотает слезы, режа мне своим убитым взглядом ножом по сердцу.
– Док, – машу головой, отгоняя снова подступающую панику. – Что нужно сделать?
– К сожалению, мы правда бессильны.
– Не вы. Другая клиника. Хоть какой-то шанс?! Я не верю, что это все. Это не может быть конец, – рычу, готовый рвать и метать. Оборачиваюсь, встречаясь с убитым взглядом седовласого главврача клиники, которой качает головой и, как старого доброго друга, хлопает меня по плечу.
– Один на миллион, Артем Валерьевич. И это будет зависеть не от клиники и не от врачей. Мы сделали все, что могли, что в принципе может сделать современная медицина, но по всем показателям Максим Гаевский, вероятней всего, не выйдет из комы.
– Но ведь были случаи. Были, когда пациенты приходили в себя и через несколько лет. Рано отключать его от приборов, – запускаю пятерню в волосы и меряю шагами коридор. – Нужно подождать! Давайте будем ждать!
– Я сожалею, но это не тот случай. Еще неделя. Потом смысла ждать уже не будет совсем, – прозвучал страшный приговор.
Неделя.
Гаю отмерили еще семь дней.
Семь. Сука. Дней.
Сто шестьдесят восемь часов, спустя которые сердце, живущее ради друзей и родных, ради любимых, остановится…
День первый. Мимо.
День второй. Не помню.
День третий. Полное падение в бездну отчаянья.
День четвертый. И конца ей не видно.
День пятый. Смирение.
День шестой…
– Артем, – слышу голос жены. Родной голос, который болью отдается в груди. – Перестань, – тянется Лия к бокалу, пытаясь выхватить его у меня из рук, но даже упитый в усмерть, я оказываюсь быстрей. А хотя… кажется, алкоголь уже стал в моем организме заменять кровь. Сколько бы ни вливал в себя этого пойла – голова ясная, и мысли трезвые.
– Не могу, – морщусь, отстраняясь и опрокидывая в себя очередную порцию виски. Обжигающего и прошибающего до самых костей.
Опьянеть.
Пропасть.
Единственное, что мне сейчас нужно – это забыться на хер и очнуться только, когда закончится весь этот ужас. Когда пройдут эти страшные отмеренные семь дней, когда каждое утро ты просыпаешься с надеждой: что ну вот, сегодня. А этого “сегодня”, мать его, не происходит.
И ты снова убит. И ты снова ложишься в кровать, зная, что завтра откроешь глаза, встречая новый день с новой порцией надежды. А вот Гай нет. Не откроет. Возможно, уже никогда.
Вероятней всего.
Никогда.
– Стельмах… – обеспокоенно шепчет Лия, и я слышу ее словно через вату, через заслоны в голове. А затем ощущаю, как женские руки, мягкие и нежные руки любимой женщины обнимают, притягивают к груди так крепко, как только это возможно. Цепляются за меня, не давая пропасть в этой затягивающей, словно болото, бездне отчаяния. И губы, дрожащие и горячие, целуют в лоб, перебирая ладошкой волосы.
Ей тоже больно. Ей тоже нелегко, но по сравнению со мной… по сравнению со всеми нами она оказалась сильней.
– Я не могу смириться, Лий, – шепчу, откидывая голову на спинку дивана, сжимая челюсти до скрипа. – Это же Гай…
Не понимаю, что происходит, но ни черта не вижу. Глаза как в тумане, а по щекам катятся слезы.
Мои?
Жены?
Не знаю.
Но в этот момент словно жизнь остановилась.
Ощущение, что это все, конец.
День седьмой.