Глава 43

Я уже и забыла, каково это, когда о тебе заботятся. Маме давно на меня наплевать. И я даже не виню её за это.

Но я не ожидала, что чужой человек будет раз за разом вытаскивать мою задницу из передряг. Разъярённый, суровый, с резкими порывистыми движениями, он всё равно вызывал в груди щемящую нежность. И острое желание глупо улыбнуться. Рассмеяться от радости, потому что он меня нашёл.

Ну зачем ему я? Мог бы бросить там, на холодной картонке. Но нет, я здесь. В его ванной.

Преграда, что защищала душу от чувств, страданий и боли, истончалась. Крепость вот-вот падёт, и я уже не сумею вернуть себя обратно. Подарю ему своё жалкое сердечко, обвязав шёлковой ленточкой, и преподнесу на блюдечке. Даже зная, что потом себя уже собрать не смогу.

Замерев, едва дыша, я рассматривала тёмную щетину на его подбородке. Чёткий контур плотно сжатых губ. Короткую прядь волос, упавшую на лоб.

До смерти хотелось протянуть к нему руку и потрогать. Убедиться, что он настоящий, а не плод моей больной фантазии.

Вероятно, Хозяин решил, что я достаточно чистая. Помог встать на ноги. Я уже успела позабыть о своей наготе, но, ощутив, как кожа покрывается мурашками, а соски напрягаются, закрыла грудь руками, испытывая смущение.

Шамиль смотрел прямо в глаза, и я вновь тонула. Только на этот раз в его чёрной, как мазут, радужке. Она засасывала меня на дно, как зыбучие пески. Но мне там было хорошо и спокойно.

Его злость куда-то испарилась. Утекла вместе с водой в сливное отверстие.

Укутал в душистое полотенце, закрывающее меня почти полностью, и взял на руки.

Не смогла побороть потребность обнять Шамиля, схватиться за шею, как за спасательный круг, тонкими руками. Поздно сообразив, что прилипла к нему влажной кожей, портя рубашку. Но не смогла побороть этот порыв. Вдыхая его запах, как радостный щенок, нашедший хозяина. Может, был толк в его прозвище. И не такое уж оно и дурацкое.

Не помнила, как разомкнула объятия. Как оказалась в кровати. Просто коснулась щекой подушки и провалилась в сон.

Яркое, тёплое солнце дружелюбно заглядывало в окно.

Уставилась в потолок, предвкушая предстоящую дорогу. Каникулы. Море, солнце.

Мой «любимый» кошмар.

— Васька, — забежала в комнату к брату.

Замуровался в одеяло, как в кокон, только одна тощая нога свисала. Прыгнула на кровать так, что его аж подбросило. И упёрлась спиной в стену.

— Василиса, убирайся, — рычит в подушку. Голос такой взрослый, мужской, что совсем не ассоциировалось с братом.

— Вставай. Всё равно сейчас мама придёт будить. У нас самолёт!

Смеюсь, боком сползая по стеночке и оказываясь к нему почти нос к носу. Смотрит на меня недовольно и прикрывает веки. Ресницы чёрные, изогнутые, пушистые. Прямо как мои.

— Дай доспать, а, — тяжело вздыхает.

— Нет. Вставай. Мне скучно без тебя.

Мой близнец поджимает губы, вероятно обращаясь к создателю с немым вопросом о том, за что я была рождена с ним в одной утробе. Но всё же медленно поднимается.

— Отвернись. Я оденусь.

— Ой, какие мы скромные, — смеюсь над ним, уставившись в противоположную стену и рассматривая узор обоев.

Чувства переполняли мою грудь. Мне казалось, что она вот-вот затрещит по швам и из неё прольётся свет.

Папа с мамой наконец помирились. Наобещал ей чего-то, должно быть. Она у нас наивная, ранимая. Добрая. Хрупкая, как хрустальная роза. И мой страх, что они расстанутся, отошёл на второй план. Загороженный надеждой на то, что всё между ними наладится.

Я слишком сильно, эгоистично любила своего родителя. Папа — моя стена. Моя несокрушимая крепость. Моё спокойствие. Защита и сила. Я обожала его. Почти боготворила.

И где-то в глубине души подозревала, что, бросив мать, он может бросить и нас. Забыть. Завести другую семью. Мысленно ругалась на мать, каждый раз становясь свидетельницей её слёз. Истерик, что она пыталась спрятать. Они пугали меня до дрожи. До жутких кошмарных сновидений.

— Стойте здесь, я попрошу, чтобы таксист заехал во двор, — строго приказал отец после завтрака.

Почему-то именно сегодня утром «Мерседес» папы забарахлил, и ему пришлось вызывать такси. Оно подъехало к кованым воротам особняка, и отец широким шагом направился к выходу.

— Васька, пойдём поможем, — потянула брата за собой, пропустив слова отца мимо ушей.

На короткий миг солнце ослепило. Я зажмурилась. Всё вокруг превратилось в сплошную белую кляксу. Потихоньку она расползлась, приобретая цвета. Очертания. Формы.

И я увидела автомобиль, ехавший отчего-то не по своей полосе. И ствол пистолета, выглядывавший из приоткрытого окна.

Моему мозгу потребовалась лишь доля секунды, чтобы отреагировать. Я знала, на кого направлена винтовка. Бросилась к отцу с воплями. Но мне казалось, что я двигаюсь на одном месте. Что он стоит и даже не слышит меня, хотя нас разделяла всего пара шагов.

Звук моего голоса оглушал. До разрыва барабанных перепонок. Никогда не знала, что кричать можно так громко. Так пронзительно и жалобно.

Я буквально летела на него. И моему сознанию казалось, что я слышу свист пуль, пролетающих совсем рядом со мной.

А ещё я услышала своё имя, произнесённое братом. Ощутила его тело, накрывшее меня. Горячее. Порывисто дышащее.

Попыталась его оттолкнуть, но ничего не вышло. Васька с силой прижал меня к земле, не давая пошевелиться. Пока я слушала свист пуль. До тех пор, пока обойма не закончилась.

Он какое-то время тяжело дышал мне в ухо. И когда этот звук пропал, я словно очнулась.

Ощутила, как что-то горячее, густое пробирается через одежду на мою кожу. Задохнулась очередным криком, застрявшим где-то в груди. Выползла из-под брата и только после этого увидела кровавую рану.

Где-то рядом лежал отец, изрешеченный пулями. Но она, предназначенная для него, попала в брата.

Плач мамы, сирены скорой помощи слились в одно пятно. Багряно-чёрное. Я даже плакать не могла. Слезы будто заморозились во мне, превратившейся в ледышку.

Ожидающую вердикта врачей, увезших Василька на каталке в операционную.

— Молодой человек потерял очень много крови. К сожалению, прогнозы неутешительные. Даже если он выживет, то навсегда останется прикованным к кровати.

Я готова была вцепиться в глотку уставшего доктора и, угрожая убийством, требовать, чтобы он спас брата. Но почему-то стояла на месте. Как и мама рядом, не прекращающая рыдать.

Но он не выжил.

Оставил меня одну.

И с того дня мне всё время казалось, что меня лишили половины. Обрубили прямо посередине. И часть моего существа теперь покоилась на кладбище, рядом с могилой отца.

А другая пыталась выжить.

— Тихо-тихо, — донеслось откуда-то, вытаскивая из жуткой трясины воспоминаний.

По щекам струились слёзы, и я ощутила, как мужчина рядом стирает их. Стирает боль, забирая её себе, как сильнодействующее обезболивающее.

Я увидела его блестящие в темноте ночи глаза и поняла, что он забрал меня из-под одеяла себе на колени. Обнимая, утешая.

Придвинулась ближе, почувствовав его дыхание. Тёплое, терпкое, с ароматом дорогого алкоголя и крепких сигарет. И мне захотелось его глотнуть. Но до того, как эта мысль успела сформироваться, его губы коснулись моей щеки, иссушая слёзы. Прокладывая путь к губам.