62

Он так и не отпустил её руку до самой остановки.

Но если Анфиса о чём и жалела, то только о том, что ехать было так недалеко.

Она понимала: то, что он делал, было отчасти провокацией, отчасти — в воспитательных целях, но могла бы поклясться на чём угодно, что в Андрее что-то очень сильно изменилось. Она не понимала почему изменилось, но точно знала, что — он стал по-мужски откровенно настойчивым. Не развязным, не навязчивым, но так решительно мужчина говорит только одно: «Моё!»

Было совершенно невозможно отмахнуться от его внимательного взгляда, что следил за ней как приклеенный, от его сильных рук, что оказывались так кстати и у неустойчивого эскалатора, и на её спине, и от его банковской карты, которую, проигнорировав вклад Тимофея, он доставал так часто, что Анфиса ещё только думала: «Примерить чёрную или белую?..», а он уже купил. Обе.

Он не переходил ту тонкую грань, когда подобное внимание воспринимается как откровенное ухаживание, не разрешал себе больше, чем позволяют приличия, но давал понять: она ему небезразлична и он не собирается делать вид, что это не так.

А ещё это был, без преувеличения, самый лучший поход по магазинам в её жизни.

Так идеально мужчина ведёт себя только в двух случаях: в рекламе и когда по уши влюблён.

И либо Андрей Олейников пересмотрел навязчивой рекламы, либо очень хотел Анфисе понравиться. Был ещё вариант: её соблазнить. Но это всего лишь одна из разновидностей второго варианта. Там ещё был выбор: отбить у Тима, покорить, изменить её мнение о себе, позвать в свою жизнь, а не только в постель. Последнее, конечно, в качестве бреда, тем более без постели Анфиса всё равно бы не согласилась, но это был такой смелый, заметный и уверенный шаг вперёд, что она не знала, что и думать.

С одной стороны, ей хотелось крикнуть: «Андрей, остановись!», а с другой — умолять: «Только не останавливайся!» И она ещё не решила, что выбрать.

— Ну, подруга… — сказала ей Элис в примерочной, — похоже, Андрюша поплыл.

— В каком смысле? — натягивала Анфиса очередное платье, бессовестно подсунутое Элис, которая, видя щедрость Олейникова, не стесняясь выбрала самое дорогое.

Им наконец удалось оказаться вдвоём, без стоящего прямо за шторой кабинки Андрея — ему позвонили, и он отвлёкся. Но Анфиса не собиралась ещё и говорить о нём — его и так было слишком много, а у неё было к Элис столько вопросов.

— В самом прямом. Ты ему нравишься, — просто ответила Элис, когда Анфиса просунула голову в вырез. — Даже больше. Похоже, он в тебя влюблён, и очень сильно.

Ни тени улыбки не появилось на её бледном, веснушчатом лице, словно Элис это озадачило. Или её озадачило что-то другое, но выглядела она подозрительно тихо.

— Или Андрей Викторович подозревает, что жена для Тима из меня так себе, и как проще всего доказать мою несостоятельность? Элементарно: затащить меня в койку. И Тиму нос утрёт, и меня обезоружит, и своё эго потешит, ещё и удовольствие получит. И шах, и мат, и пат, и цугцванг сразу.

— Он бы никогда не поступил так с Тимом, — покачала головой Элис, рассматривая Анфису со спины.

— Да брось! Уже поступил. И что помешает ему поступить так же снова? — повернулась к зеркалу Анфиса. Красное, со сложным кроем и открытой спиной платье сидело на ней как влитое. — Не слишком оно проститутское?

— Для вечеринки у Воронцовой — самое то, — подняла вверх большой палец Элис.

— Олейников сказал, он нас туда не пустит, — сказала Анфиса без задней мысли.

Она так устала за эти два дня, что даже думать не могла ни о какой вечеринке. Она и мерить ничего не хотела: взять пару футболок, кроссовки, шорты и ехать уже домой, но под их двойным натиском сдалась — и теперь бессовестно опустошала чужую карту.

Она ждала, что Элис привычно огрызнётся: «Его забыли спросить!», но та вдруг уставилась на Анфису в ужасе:

— В смысле, не пустит?