71

Андрей смотрел на него с недоумением.

— Никогда такого не было, Тим.

— Ну, мне-то можешь не врать. Свою совесть успокаивай как хочешь, но я тебя не прощу. Никогда.

— Да за что?! Тим, что ты несёшь? — Андрей резко встал.

— Что я несу?! — Тим тоже дёрнулся вперёд, насколько позволяли кровать и сломанная нога. — А имя Маша тебе ни о чём не говорит?

— Маша? — скривился Андрей. — Какая ещё, мать её, Маша?

— Маша Уварова, моя подруга, которую ты как-то трахнул. Так понятнее?

— Нет, — растерянно моргнул Андрей.

— Светлые волосы. Голубые глаза.

— Ну ты описал! Да не знаю я никакой Маши!

— Родимое пятно на щеке, — добавил Тим.

— Родимое пятно?..

В памяти вроде как что-то мелькнуло. А потом Андрей вспомнил. Девчонка, что буквально не давала ему прохода. Подкарауливала у дома, на улице, в доме — везде, где только могла. Наверное, это единственное, что он о ней и запомнил. Ну, ещё это родимое пятно, которое она прикрывала волосами, а зря: оно её ничуть не портило.

Ещё он помнил, что сказал ей, как говорил почти всем и почти всегда: «Прости, я не могу предложить тебе отношения. Или что-то большее, чем…» И она согласилась.

— Господи, Тим. Нам было лет по восемнадцать.

— По девятнадцать, — упрямо поправил тот.

— И я тебя опередил? Или что? Ты сам собирался с ней?..

— Я с ней дружил! Она была моей лучшей подругой!

— Тогда я тем более не понимаю. Ну и дружил бы с ней дальше. При чём тут я?

— Она мне нравилась! — выкрикнул Тим с таким отчаянием, что Андрей сглотнул. — Нет, я… я её любил!

— Ты её что?.. — Андрей рухнул на стул.

— Да, я её любил! Любил! А ты… ты… — По его лицу текли слёзы. Он вытирал их рукой, шмыгая носом. — Ты даже имени её не спросил.

Андрей закрыл глаза. Потом открыл. Медленно, тяжело выдохнул.

— Тим, клянусь… — он смотрел на брата. — Я не знал, — его голос дрогнул. — Я даже не подозревал. Я бы ни за что… Клянусь тебе, ни за что…

— Ты не мог не знать, — тот смахивал слёзы с подбородка. — Ты же видел её. Со мной. Видел в моей комнате. Видел в гостиной. Здоровался. Улыбался.

— Это вообще ничего не значило, — покачал головой Андрей. — Я, может, и смотрел, но сквозь неё. Твои подружки… меня не интересовали. Если бы я… Я бы никогда, если бы знал… Прости, Тим, — он сглотнул. — Прости, — почти прошептал он севшим голосом.

Он и представить не мог. Ему и в голову не приходило, что он так поступил с братом. И не подозревал, что всё это время… что Тим… что у его неприязни и обиды есть причина и это вовсе не детская ревность.

Андрей его предал.

У этого предательства было имя — Маша. И лицо с родимым пятном на щеке.

И уж точно он не ждал от брата прощения.

Но тот вдруг шмыгнул носом.

— Я так носился со своей обидой. Так часто об этом думал. Но никогда — о том, что, если бы она меня любила, то никогда не предала бы. Что, может, ты даже уберёг меня от чего-то худшего. От разочарования. Но всё равно… ты был не прав, Андрей.

— Я был не прав, Тим, — твёрдо кивнул Андрей.

— Но я должен был сказать тебе это тогда. Сразу. Съездить по роже. Получить по роже в ответ. Я должен был сделать что-то получше, чем таскать в себе это столько лет.

У него был вид человека, если не совсем просветлённого, то точно прозревшего и, если ещё не отпустившего, то вставшего на этот путь.

— Есть что-то ещё, что я должен знать? — снова спросил Андрей, в этот раз совсем в другом ключе, имея в виду что-то из детства, из прошлого, из того, в чём был виноват, но не знает.

И совсем не ожидал получить ответ на вопрос, который задал первым.

— Да. Если ты трахнешь Анфису, ты мне больше не брат.