Глава 2

Папа клевал носом над книгой к тому моменту, как часы в гостиной показали половину двенадцатого.

Я тихо встала с кресла, подошла, забрала у него очки, положила на столик, сверху рядом — закладку, чтобы он завтра нашел страницу. Папа что-то невнятно пробормотал во сне, мотнул головой и снова уронил подбородок на грудь.

Я наклонилась и поцеловала его в макушку.

От него пахло сладковатым воском, которым он покрывал готовые артефакты для блеска. Этот запах въелся в его руки, в одежду, в волосы.

Вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Дирэл с подносом уже поднимался по лестнице, неся вечерний чай. Я придержала его на повороте.

— Я еще немножко посижу в библиотеке, — соврала я. — Не дожидайся меня. И папу разбуди через полчасика, его опять сморило в кресле.

— Слушаюсь.

Он кивнул, и я еще раз посмотрела на него, невольно сравнивая с собственными воспоминаниями.

Свернула в боковой коридор, прошла мимо библиотеки, мимо столовой, мимо двери в кладовую и остановилась у узкой створки с почерневшей бронзовой ручкой. Папина мастерская.

Ключ я знала, где лежит. В третьей вазочке от стены, под слоем сушеной мяты, которой кухарка отгоняла моль. Мягко щелкнул замок.

Дверь открылась бесшумно, и в лицо мне дохнуло воздухом, по которому я скучала десять лет.

Воздух у артефактора пахнет странно. Это смесь раскаленного металла, перегоревшего масла, серы, можжевелового дыма и еще чего-то горьковато-сладкого, для чего у меня нет точного слова. Когда я была маленькой, думала, что так пахнет волшебство. Потом, в академии, мне объяснили, что это запах остаточной магической эманации, которая оседает на стенах и предметах за годы работы.

Все равно для меня это пахло волшебством.

Я закрыла за собой дверь и щелкнула выключателем у косяка. Под потолком зажглись три осветительные сферы, забранные в медные колпаки. Папины. Простые, надежные, без всяких финтифлюшек, на сорок лет работы каждая. Папа любил вещи, которые служат дольше своего хозяина.

Мастерская была меньше, чем я ее помнила.

Когда я переехала к Авинталям и обустроила лабораторию в задней половине дома, у меня была просторная комната с двумя окнами в сад, с длинным верстаком, с собственной формовочной печью. У папы все умещалось в каморке три на четыре шага, и при этом тут всегда находилось ровно то, что было нужно.

У дальней стены стоял рабочий стол, потертый по краю, с прижогами от паяльной лампы, с врезанной в столешницу медной заземляющей пластиной, на которой папа разряжал готовые узлы. Над столом висела доска с инструментами: тонкие штихели, кисточки разной толщины, набор шил, лупа на гибком держателе, две пары пинцетов.

Слева к стене жался шкаф с прозрачными дверцами. За стеклом ровными рядами стояли склянки с порошками, флаконы с настоями, пузырьки с темной запечатанной жидкостью, мешочки с травами, перевязанные суровой ниткой. На каждой банке аккуратной папиной рукой было выведено название и дата сбора.

Я остановилась перед шкафом и смотрела на эти ярлычки.

Папа писал чернилами с легкой коричневинкой, неровно нажимая на «к», она у него всегда выходила с приподнятым хвостиком. Я узнала эту букву так, будто увидела родинку у себя на запястье. Через год после его смерти я открывала склянку с серебряной пылью, и у меня всякий раз подламывались ноги, потому что на крышечке стояло его «к».

Я мотнула головой.

Не сейчас. Сейчас это не имеет смысла, ведь отец жив, а значит, я смогу многое исправить.

Положила на стол листок бумаги, который захватила из библиотеки, обмакнула перо в чернильницу и медленно, аккуратно начала записывать.

Схему экранирующего узла я помнила наизусть, собирала его на собственной шее каждый день почти десять лет. Могла бы вырезать контур с завязанными глазами. Но руки все еще подрагивали от событий этого вечера, и я знала: если ошибусь хоть на миллиметр, глушилка не сработает. Поэтому я писала.

«Основа — медь. Проводник — пыль серебра. Источник питания — корень мандрагоры, толченый, на кончике ножа. Изолятор — смола северной ели. Гаситель эманации — стружка железа со старой подковы, не более десяти крупинок. Стабилизатор поля — слеза василиска, одна капля».

На последнем слове я остановилась.

Слезы василиска у папы не было. Это вещество держали только в трех лавках на всю столицу, оно было дорогое, и в обычной артефакторской не требовалось. У меня оно завелось году на третьем, когда я начала делать сложные иллюзорные плетения для богатых дам.

Я постучала пером по краю чернильницы.

Без стабилизатора получится. Уже делала, в первые месяцы после появления метки, когда у меня тоже не было василисковой слезы. Просто экранирующее поле чуть «дышит». Артефакт накладывается на метку, гасит ее ровно, но если со мной происходит что-то резкое, какой-нибудь эмоциональный всплеск, или, скажем, ударюсь обо что-нибудь, контур может на короткое мгновение просесть. Метка проступит на полминуты, потом снова уйдет.

В обычной жизни такое незаметно. В обычной жизни рядом нет дракона, который ловит эманацию чутьем не хуже гончей.

Я задумалась.

С другой стороны, до завтрашнего вечера я с графом Сайсом точно нигде не пересекусь. У меня академия, лекции, потом обязательно загляну в лавку Меерсона, у того точно есть василисковая слеза, я покупала там на пятом курсе. Один день я как-нибудь продержусь без стабилизатора. К тому же я планирую вообще ни с кем не сталкиваться эмоционально.

Решено.

Я отложила перо и принялась за дело.

Выдвинула ящик с заготовками. Нашла тонкую медную пластину, отрезала ножницами по металлу кружок размером с мелкую монету. Медь — лучший материал для отвода лишней энергии. Зажала заготовку в крошечные настольные тиски.

Сняла с доски самый тонкий штихель. Металл привычно лег в руку, и я быстрыми, заученными движениями начала вырезать на меди спираль Сокрытия. Стружка ложилась ровно. Закончив, я достала из шкафа папину склянку с серебряной пылью и аккуратно втерла ее в прорезанные бороздки, создавая проводящий контур.

Теперь заливка.

Взяла маленький фарфоровый тигель, положила туда катышек еловой смолы размером с горошину, поставила на спиртовку у окна и зажгла фитиль. Смола начала размягчаться, по краям пошел тонкий дымок.

Корень мандрагоры лежал в плоской деревянной коробочке, переложенный сухим мхом. Папа всегда хранил его именно так, говорил, что в стекле мандрагора «киснет». Я взяла кончиком ножа крошечную горку толченого корня и бросила в плавящуюся смолу.

Смесь в тигле тут же тихонько зашипела. Запахло свежей грозой, и я улыбнулась. Правильный запах. Живая мандрагора.

Пока изолятор доходил, я выдвинула нижний ящик стола.

Папа держал там всякую полезную мелочь. Обрывки старых цепочек. Пуговицы с износившихся ливрей. И в дальнем углу — обломок старой подковы, отдавший за свою жизнь не один десяток крупинок железной стружки. Железо отлично заземляло драконью магию.

Взяла мелкий напильник, прижала подкову к столешнице и пошоркала. Десять серых крупинок упали на лист бумаги. Ссыпала их прямо в кипящую смолу.

Оставалась привязка.

Взяла иглу из набора, кольнула подушечку безымянного пальца. Выступила капля крови, темно-вишневая в желтоватом свете сфер. Я стряхнула ее в тигель.

Смола тихонько вздохнула.

Поверхность подернулась радужной пленкой, потом успокоилась и приобрела густой, матово-черный цвет. Я подцепила горячий тигель пинцетом и осторожно вылила массу на медный кружок, прямо поверх серебряного узора. Смола легла ровной выпуклой каплей, намертво запечатав руну, и тут же начала твердеть, превращаясь в подобие гладкого черного камня.

Готово. Крошечный нательный глушитель.

Я выдохнула. Под мышками было мокро, волосы у висков прилипли. Даже не заметила, как взмокла за работой.

Выбрала из обрезков в нижнем ящике тонкий мягкий кожаный шнурок и продела его сквозь ушко, которое заранее оставила на медной пластине.

Над столом висело маленькое квадратное зеркало в простой деревянной раме. Я подошла, наклонилась.

В зеркале на меня смотрела восемнадцатилетняя девочка с растрепанной прической, с чуть припухшим от слез лицом, с веснушками, проступившими сильнее обычного из-за усталости. На шее, чуть ниже левого уха, темнел тонкий узор. Несколько переплетенных колец и в центре крошечный знак, похожий на свернувшегося в кольцо дракона.

Отвела ворот пониже. Обернула кожаный шнурок вокруг шеи так, чтобы плоская медная изнанка артефакта легла точно на центральный знак метки, и туго завязала концы под волосами.

Холодный металл коснулся кожи. От артефакта слабо пахнуло озоном.

И метка стала бледнеть.

Экранирующее поле заработало. Сначала пропали тонкие линии, потом утратили четкость кольца, затем размылся сам центральный знак. Через десять секунд под кожей не осталось ровным счетом ничего. Только черный гладкий камушек на шнурке, похожий на простенькое девичье украшение.

Кожа стала ровной.

Я поправила артефакт и собрала вещи. Листок со схемой сожгла на месте. Медные обрезки убрала. Тигель вычистила. Штихель протерла и повесила на доску, в точности туда, где он висел.

Завтра папа не должен заметить, что в его мастерской хозяйничали.

Свет погасила, ключ повернула, проверила, заперла ли. Дверь захлопнулась все так же тихо, и я постояла еще полминуты, прислушиваясь. В доме ни звука. Только где-то в конце коридора мерно постукивали часы.

Положила ключ обратно.

Поднялась по лестнице на цыпочках, придерживая подол, чтобы шелк не шуршал. Свернула в правое крыло, прошла мимо папиной двери, мимо детской, которая еще со времен моего раннего детства стояла нетронутой, мимо комнаты для гостей.

Моя дверь была последней.

Тихонько нажала на ручку.

В спальне горел только ночник у изголовья — маленький артефактный шарик в розовом стекле, мама когда-то заказала его на мой четвертый день рождения. С тех пор он перегорал дважды, и оба раза папа перебирал его сам, ставил новый кристалл, и шарик снова светил.

Я закрыла за собой дверь и просто постояла, привалившись к ней спиной.