Глава 2

Папа клевал носом над книгой к тому моменту, как часы в гостиной показали половину двенадцатого.

Я тихо встала с кресла, подошла, забрала у него очки, положила на столик, сверху рядом — закладку, чтобы он завтра нашел страницу. Папа что-то невнятно пробормотал во сне, мотнул головой и снова уронил подбородок на грудь.

Я наклонилась и поцеловала его в макушку.

От него пахло сладковатым воском, которым он покрывал готовые артефакты для блеска. Этот запах въелся в его руки, в одежду, в волосы.

Вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Дирэл с подносом уже поднимался по лестнице, неся вечерний чай. Я придержала его на повороте.

— Я еще немножко посижу в библиотеке, — соврала я. — Не дожидайся меня. И папу разбуди через полчасика, его опять сморило в кресле.

— Слушаюсь.

Он кивнул, и я еще раз посмотрела на него, невольно сравнивая с собственными воспоминаниями.

Свернула в боковой коридор, прошла мимо библиотеки, мимо столовой, мимо двери в кладовую и остановилась у узкой створки с почерневшей бронзовой ручкой. Папина мастерская.

Ключ я знала, где лежит. В третьей вазочке от стены, под слоем сушеной мяты, которой кухарка отгоняла моль. Мягко щелкнул замок.

Дверь открылась бесшумно, и в лицо мне дохнуло воздухом, по которому я скучала десять лет.

Воздух у артефактора пахнет странно. Это смесь раскаленного металла, перегоревшего масла, серы, можжевелового дыма и еще чего-то горьковато-сладкого, для чего у меня нет точного слова. Когда я была маленькой, думала, что так пахнет волшебство. Потом, в академии, мне объяснили, что это запах остаточной магической эманации, которая оседает на стенах и предметах за годы работы.

Все равно для меня это пахло волшебством.

Я закрыла за собой дверь и щелкнула выключателем у косяка. Под потолком зажглись три осветительные сферы, забранные в медные колпаки. Папины. Простые, надежные, без всяких финтифлюшек, на сорок лет работы каждая. Папа любил вещи, которые служат дольше своего хозяина.

Мастерская была меньше, чем я ее помнила.

Когда я переехала к Авинталям и обустроила лабораторию в задней половине дома, у меня была просторная комната с двумя окнами в сад, с длинным верстаком, с собственной формовочной печью. У папы все умещалось в каморке три на четыре шага, и при этом тут всегда находилось ровно то, что было нужно.

У дальней стены стоял рабочий стол, потертый по краю, с прижогами от паяльной лампы, с врезанной в столешницу медной заземляющей пластиной, на которой папа разряжал готовые узлы. Над столом висела доска с инструментами: тонкие штихели, кисточки разной толщины, набор шил, лупа на гибком держателе, две пары пинцетов.

Слева к стене жался шкаф с прозрачными дверцами. За стеклом ровными рядами стояли склянки с порошками, флаконы с настоями, пузырьки с темной запечатанной жидкостью, мешочки с травами, перевязанные суровой ниткой. На каждой банке аккуратной папиной рукой было выведено название и дата сбора.

Я остановилась перед шкафом и смотрела на эти ярлычки.

Папа писал чернилами с легкой коричневинкой, неровно нажимая на «к», она у него всегда выходила с приподнятым хвостиком. Я узнала эту букву так, будто увидела родинку у себя на запястье. Через год после его смерти я открывала склянку с серебряной пылью, и у меня всякий раз подламывались ноги, потому что на крышечке стояло его «к».

Я мотнула головой.

Не сейчас. Сейчас это не имеет смысла, ведь отец жив, а значит, я смогу многое исправить.

Положила на стол листок бумаги, который захватила из библиотеки, обмакнула перо в чернильницу и медленно, аккуратно начала записывать.

Схему экранирующего узла я помнила наизусть, собирала его на собственной шее каждый день почти десять лет. Могла бы вырезать контур с завязанными глазами. Но руки все еще подрагивали от событий этого вечера, и я знала: если ошибусь хоть на миллиметр, глушилка не сработает. Поэтому я писала.

«Основа — медь. Проводник — пыль серебра. Источник питания — корень мандрагоры, толченый, на кончике ножа. Изолятор — смола северной ели. Гаситель эманации — стружка железа со старой подковы, не более десяти крупинок. Стабилизатор поля — слеза василиска, одна капля».

На последнем слове я остановилась.

Слезы василиска у папы не было. Это вещество держали только в трех лавках на всю столицу, оно было дорогое, и в обычной артефакторской не требовалось. У меня оно завелось году на третьем, когда я начала делать сложные иллюзорные плетения для богатых дам.

Я постучала пером по краю чернильницы.

Без стабилизатора получится. Уже делала, в первые месяцы после появления метки, когда у меня тоже не было василисковой слезы. Просто экранирующее поле чуть «дышит». Артефакт накладывается на метку, гасит ее ровно, но если со мной происходит что-то резкое, какой-нибудь эмоциональный всплеск, или, скажем, ударюсь обо что-нибудь, контур может на короткое мгновение просесть. Метка проступит на полминуты, потом снова уйдет.

В обычной жизни такое незаметно. В обычной жизни рядом нет дракона, который ловит эманацию чутьем не хуже гончей.

Я задумалась.

С другой стороны, до завтрашнего вечера я с графом Сайсом точно нигде не пересекусь. У меня академия, лекции, потом обязательно загляну в лавку Меерсона, у того точно есть василисковая слеза, я покупала там на пятом курсе. Один день я как-нибудь продержусь без стабилизатора. К тому же я планирую вообще ни с кем не сталкиваться эмоционально.

Решено.

Я отложила перо и принялась за дело.

Выдвинула ящик с заготовками. Нашла тонкую медную пластину, отрезала ножницами по металлу кружок размером с мелкую монету. Медь — лучший материал для отвода лишней энергии. Зажала заготовку в крошечные настольные тиски.

Сняла с доски самый тонкий штихель. Металл привычно лег в руку, и я быстрыми, заученными движениями начала вырезать на меди спираль Сокрытия. Стружка ложилась ровно. Закончив, я достала из шкафа папину склянку с серебряной пылью и аккуратно втерла ее в прорезанные бороздки, создавая проводящий контур.

Теперь заливка.

Взяла маленький фарфоровый тигель, положила туда катышек еловой смолы размером с горошину, поставила на спиртовку у окна и зажгла фитиль. Смола начала размягчаться, по краям пошел тонкий дымок.

Корень мандрагоры лежал в плоской деревянной коробочке, переложенный сухим мхом. Папа всегда хранил его именно так, говорил, что в стекле мандрагора «киснет». Я взяла кончиком ножа крошечную горку толченого корня и бросила в плавящуюся смолу.

Смесь в тигле тут же тихонько зашипела. Запахло свежей грозой, и я улыбнулась. Правильный запах. Живая мандрагора.

Пока изолятор доходил, я выдвинула нижний ящик стола.

Папа держал там всякую полезную мелочь. Обрывки старых цепочек. Пуговицы с износившихся ливрей. И в дальнем углу — обломок старой подковы, отдавший за свою жизнь не один десяток крупинок железной стружки. Железо отлично заземляло драконью магию.

Взяла мелкий напильник, прижала подкову к столешнице и пошоркала. Десять серых крупинок упали на лист бумаги. Ссыпала их прямо в кипящую смолу.

Оставалась привязка.

Взяла иглу из набора, кольнула подушечку безымянного пальца. Выступила капля крови, темно-вишневая в желтоватом свете сфер. Я стряхнула ее в тигель.

Смола тихонько вздохнула.

Поверхность подернулась радужной пленкой, потом успокоилась и приобрела густой, матово-черный цвет. Я подцепила горячий тигель пинцетом и осторожно вылила массу на медный кружок, прямо поверх серебряного узора. Смола легла ровной выпуклой каплей, намертво запечатав руну, и тут же начала твердеть, превращаясь в подобие гладкого черного камня.

Готово. Крошечный нательный глушитель.

Я выдохнула. Под мышками было мокро, волосы у висков прилипли. Даже не заметила, как взмокла за работой.

Выбрала из обрезков в нижнем ящике тонкий мягкий кожаный шнурок и продела его сквозь ушко, которое заранее оставила на медной пластине.

Над столом висело маленькое квадратное зеркало в простой деревянной раме. Я подошла, наклонилась.

В зеркале на меня смотрела восемнадцатилетняя девочка с растрепанной прической, с чуть припухшим от слез лицом, с веснушками, проступившими сильнее обычного из-за усталости. На шее, чуть ниже левого уха, темнел тонкий узор. Несколько переплетенных колец и в центре крошечный знак, похожий на свернувшегося в кольцо дракона.

Отвела ворот пониже. Обернула кожаный шнурок вокруг шеи так, чтобы плоская медная изнанка артефакта легла точно на центральный знак метки, и туго завязала концы под волосами.

Холодный металл коснулся кожи. От артефакта слабо пахнуло озоном.

И метка стала бледнеть.

Экранирующее поле заработало. Сначала пропали тонкие линии, потом утратили четкость кольца, затем размылся сам центральный знак. Через десять секунд под кожей не осталось ровным счетом ничего. Только черный гладкий камушек на шнурке, похожий на простенькое девичье украшение.

Кожа стала ровной.

Я поправила артефакт и собрала вещи. Листок со схемой сожгла на месте. Медные обрезки убрала. Тигель вычистила. Штихель протерла и повесила на доску, в точности туда, где он висел.

Завтра папа не должен заметить, что в его мастерской хозяйничали.

Свет погасила, ключ повернула, проверила, заперла ли. Дверь захлопнулась все так же тихо, и я постояла еще полминуты, прислушиваясь. В доме ни звука. Только где-то в конце коридора мерно постукивали часы.

Положила ключ обратно.

Поднялась по лестнице на цыпочках, придерживая подол, чтобы шелк не шуршал. Свернула в правое крыло, прошла мимо папиной двери, мимо детской, которая еще со времен моего раннего детства стояла нетронутой, мимо комнаты для гостей.

Моя дверь была последней.

Тихонько нажала на ручку.

В спальне горел только ночник у изголовья — маленький артефактный шарик в розовом стекле, мама когда-то заказала его на мой четвертый день рождения. С тех пор он перегорал дважды, и оба раза папа перебирал его сам, ставил новый кристалл, и шарик снова светил.

Я закрыла за собой дверь и просто постояла, привалившись к ней спиной.

Комната у меня была небольшая, угловая. Два окна выходили в сад, одно на восток, второе на юг, и через них утром внутрь втекало столько света, что просыпаться было легко даже зимой. Стены оклеены светло-зелеными обоями в тонкую кремовую полоску, на них тут и там мамины акварели в простых деревянных рамах. Старая яблоня у нашего летнего домика. Овражек за поселком. Букет полевых ромашек, который мама писала, будучи беременной мной.

У стены напротив окна стояла кровать.

Простая, из светлого дерева, с тонко выточенными столбиками по углам. Над ней висел балдахин из льняного полотна, без всяких бахром, скромный. Постель была уже расстелена Варидой. На подушке белела накладка с моими инициалами, вышитыми зеленой нитью. «Д.М.» в углу. Это мама вышивала, когда мне было семь.

Запах.

Я закрыла глаза и просто дышала.

В спальне витал аромат лаванды из шкафов, чуть-чуть гуаши от маминых акварелей, лимонной мастики, которой натирали пол, и слабо-слабо — сухих лепестков шиповника из шкатулки у изголовья. И еще тот неуловимый запах теплого дерева и старой ткани, который есть в каждом доме, где люди живут долго, и который невозможно ни подделать, ни забыть.

Подошла к шкатулке у кровати и открыла ее.

Сухие лепестки. Зачерпнула щепотку, поднесла к лицу, вдохнула. Пахло летом моих четырнадцати лет, когда папа возил меня в Лантисские холмы к старой тетке, и там цвели бескрайние поля шиповника.

Разделась тихо, без помощи Вариды, повесила бальное платье на спинку кресла, чтобы утром убрали. Корсет был зашнурован на спине, я долго возилась с лентами, вывернув руки, наконец стянула с себя эту штуку и швырнула на ковер. Дышать стало легко, как будто легкие расправились.

Натянула чистую льняную рубаху, ту, что лежала под подушкой, и забралась под одеяло.

Простыни были прохладные.

Свежие, выглаженные, чуть пахнущие крахмалом и лавандой. Я провела по ним ладонями, потом поджала ноги, свернулась клубочком. Подушка приняла голову, как будто всегда меня ждала. Я лежала, смотрела на розовый ночник и слушала, как где-то за окном в саду шумит листва, и как старая стропилина под крышей привычно поскрипывает.

Уснула почти мгновенно, без сновидений, проваливаясь в эту тишину, как в теплую воду.

Меня разбудил стук в дверь.

— Леди Дэйна, восьмой час!

Голос Вариды. Открыла глаза. За окном уже было полно нежного, утреннего, золотистого по верху штор света.

— Войди.

Дверь приоткрылась, Варида просочилась внутрь. Девчонка чуть постарше меня, рыжая, с россыпью веснушек по всему лицу, в чепце с криво пришитой кружевной оборкой. В одной руке она тащила медный кувшин с горячей водой, в другой — мою академическую форму на плечиках.

— Платье погладила утром, как просили, — затараторила она. — Воротничок вам новый накрахмалила, прежний обтрепался. Манжеты тоже свежие. Господин уже в столовой, говорит, не торопись, дочка, я газету почитаю.

— Спасибо, Варида.

Я выскочила из постели, шлепнула босыми ногами по холодному полу. Горничная разлила воду в фаянсовый таз, разложила полотенце.

Умылась. Горячая вода обожгла лицо, прогнала остатки сна.

В зеркале мельком оглядела шею. Черный камушек артефакта плотно прилегал к коже. Метка не показывалась. Хорошо.

Платье академии я не надевала с двадцати лет. И вот стоило натянуть его через голову, как руки сами вспомнили, куда продеть. Темно-серая шерсть, длинный лиф, простая юбка до щиколоток, белые манжеты на узких рукавах, белый воротничок-стойка. Варида застегнула ряд пуговок на спине, потом помогла собрать волосы в низкий узел, как требовали правила. Воротничок-стойка надежно закрывал шею и шнурок.

— У вас сегодня и так очень милый цвет лица, — заметила она, прикалывая последнюю шпильку. — Хорошо ли спалось?

— Очень.

— Это с приема вы такие. Госпожа баронесса Жендаль умеет принимать. Ох, мечта.

Я улыбнулась ей через зеркало. Через четыре года Варида выйдет замуж за сына нашего садовника, переедет с ним в деревню под Линсбрук и родит троих ребят. У них там будет маленький дом, и Варида, я знаю, переживет всех нас.

— Сумку мою из библиотеки прихватишь? — спросила я. — Учебники там сложены.

— Я еще вчера приготовила. Стоит в прихожей.

— Умница.

Спустилась по лестнице, ведя ладонью по перилам. Дерево было гладким, отполированным годами прикосновений, и в одном месте, на втором повороте, я нащупала знакомую щербинку. В шесть лет я каталась по этим перилам на боку и зацепилась пряжкой передника.

В столовой меня уже ждал папа. Он сидел во главе стола, разворачивал «Столичный Вестник», и над его светлой головой курился парок от чашки чая. На тарелке лежали два тоста с маслом и ломоть холодной ветчины.

— Доброе утро, папа.

Я подошла, наклонилась, поцеловала его в щеку. Щека была теплая, чисто выбритая, пахнущая лимонной водой и тем самым папиным ароматом воска и табака.

— Доброе, девочка.

Он поднял глаза поверх газеты и улыбнулся.

Я села напротив. Дирэл бесшумно подал овсянку с медом и тарелочку с теплым свежевыпеченным хлебом. Я обхватила ладонями чашку с чаем.

— Рассказать новость? — папа потряс газетой.

— Какую?

— Городская стража накрыла подпольную мастерскую. Артефакты-подделки, представляешь? Льют под наши клейма. — Папа фыркнул, перевернул лист. — Третий месяц их ловят. Главного зачинщика, пишут, схватили вчера ночью в портовом квартале. Какой-то Гедда Шторм. Шесть человек банды.

— Угу.

— Тебе неинтересно?

— Папа, мне нужно через час быть в академии. Думать ни о чем не могу, кроме как о том, что нужно договориться о пересдаче.

— Хорошо, хорошо. — Он рассмеялся, отложил газету, потянулся за маслом. — Старик увлекся. Ну, расскажи лучше, как спалось?

Я улыбнулась в чай.

— Прекрасно, папа.

— Это хорошо.

Мы перебрасывались мелочами, я ела овсянку, а в голове уже бежали схемы. Теория резонансов — это даже не зачет, это смех. В памяти хранились формулы, до которых эти первокурсники доберутся года через два. Мой план — пройти по их программе с отличием.

Но свои настоящие разработки я буду делать дома, в собственной мастерской, и патентовать сама, на свое имя, через папиного нотариуса.

— О чем задумалась? — папа смотрел на меня с любопытством.

— О схеме связки трехконтурного резонатора, — соврала я.

— А.

Он опять уткнулся в газету.

Я доела, допила, встала.

— Я поехала.

— Карета подана?

— Сорен уже выкатил, — тут же отозвался Дирэл.

Папа поднялся и подошел ко мне. Я сразу поняла, для чего, и сама подставила лоб. Он чуть ворчливо, как делал всегда, наградил меня коротким, серьезным поцелуем и тут же отвернулся к окну.

— До вечера, — сказал он, не глядя.

— До вечера, — отозвалась я и шмыгнула в коридор, пока он не успел повернуться обратно.

В прихожей Варида уже держала мой плащ. Сумка из плотной кожи стояла на сундуке, аккуратно набитая учебниками. Я накинулась, перехватила ремень через плечо и вышла на крыльцо.

Утро было серым.

Воздух пахнул сырым тротуарным камнем и осенней землей. Сорен уже сидел на козлах, лошади переступали по гравию.

— Доброго утречка, леди Дэйна.

— Доброго, Сорен.

Забралась в карету. Сорен щелкнул вожжами, и мы выехали из ворот.

В прошлой жизни я ездила этой дорогой каждый день, а потом этот маршрут пришлось забыть. После того, как Клэйд начал за мной ухаживать, он решил, что мне академическое образование не пригодится. И я, вместо того чтобы спорить, кивала, потому что мне было его жалко: он переживал, что я провожу слишком много времени с однокурсниками-мужчинами. Говорила себе, что это мило.

Сейчас я подъезжала к этим воротам с другим чувством.

Академия стояла в восточной части столицы, на холме, отгороженная от города высокой каменной оградой, поросшей плющом. За стеной виднелись остроконечные крыши учебных корпусов, серо-зеленая черепица, дымоходы, флюгер с фигуркой лебедя на главном здании. Лебедь когда-то был серебряным. К моему выпуску успел почернеть.

Карета остановилась.

Я сошла, поправила сумку. Главные ворота были чугунные, тяжелые, с гербом академии на створках: раскрытая книга и над ней — кристалл. Сейчас они были распахнуты, и студенты текли внутрь сплошным потоком. Серые форменные плащи, такие же, как у меня.

Я шагнула в этот поток.

Кто-то задел плечом, бросил «прошу прощения, леди», я кивнула, не глядя. Искала глазами здание, где могла найти мистера Берменуаса, преподавателя по резонансам. Северный корпус, второй этаж, аудитория двести четыре… вроде.

И тут на меня налетели сбоку.

— Дэйна!

Меня крутануло на месте, и я почти потеряла равновесие. Чьи-то руки обхватили за плечи, в нос ударил знакомый запах: фиалковая вода и чуть-чуть пудры. Едва удержала сумку.

— Дэйна, ты не представляешь, как я переживала! — Алифанта смотрела мне в лицо большими, обеспокоенными голубыми глазами, щеки розовели от утреннего холода. — Я вчера не спала! Ты сбежала, ничего толком не сказав, я с ума сходила. Уже к тебе домой собиралась ехать сразу с утра, и тут думаю, дай заверну в академию, вдруг…

Она тарахтела, держала меня за рукав, чуть встряхивала.

Я смотрела в ее лицо и сдерживала желание усмехнуться. Не собиралась она заезжать. В прошлый раз она этого не сделала.

Лицо было гладкое, чистое, искренне встревоженное. И мне на одно нехорошее мгновение захотелось ей поверить, но...

— Все хорошо, — сказала я, мягко высвобождая рукав. — Голова болела. Я приняла капли и уснула. Ничего страшного.

— Точно?

— Точно. Прости, что напугала.

Алифанта выдохнула, отступила на полшага, прижала ладошку к груди.

— Ну слава всем святым. Я вчера такого надумала, Дэйна, ты не представляешь. Я даже Клэйду сказала, что ты, наверное, заболела.

— Кстати о Клэйде, — начала я.

И в этот миг я услышала до боли знакомый голос.

— Доброе утро, дамы.

Таким же спокойным, чуть доброжелательным тоном через десять лет он скажет судьям: «Я давно подозревал, что моя супруга ведет себя странно, ваша честь».