Глава 30

Вероника

Сорок девятый день сопровождается ломотой в побитом теле, дёргающей болью на содранных коленях и порезанной щеке, а запёкшаяся кровь и короткий ёж на голове противно цепляет хиджаб. Спасибо Махмуду, что надел его на меня, пока я спала, и скрыл мои попытки облагородить свою красоту.

Это в моём мире каждый сам решает, что творить с собственным внешним видом. Хоть тоннели в уши вставляй размером с голову, хоть язык надвое режь. А здесь я рабыня, вещь, принадлежащая хозяину, и только Аль-Саффар имеет право вносить корректировки своему скоту. Может клеймо поставить, может кнутом исполосовать, может уши с языком отрезать.

Ска́жите, двадцать первый век, права человека, запрет покушения на свободу. Двадцать первый век и вся эта лабуда остались дома, а здесь права, как и свобода, у сильных или богатых.

— Встала? — заходит Джабира, когда мы спешно глотаем завтрак. — Хозяин решит твою дальнейшую судьбу после праздника, а пока работаешь как прежде, без послаблений и поблажек.

Киваю, запихиваю в рот последний кусок резиновой лепёшки и залпом допиваю пахнущую тиной воду, к которой организм до сих пор не привык. Поднимаюсь, покачиваюсь от головокружения, и ощущение, что гнию изнутри. У меня остаётся всего десять дней, и не дай бог Мир не успеет.

— Совсем плохо? — подхватывает под локоть Махмуд, облокачивая на себя.

— Да нет. Намного лучше, чем вчера. Сейчас кастрюли почищу и раскачаюсь.

Каждое движение замедленно и даётся с трудом. Кажется, вчера израсходовала весь резерв, отбиваясь от насильников. Джабира подгоняет, стоит над душой, грозится наказанием, но скорости её давление не прибавляет. Руки отказываются шевелиться, а я заставляю себя скрести нагар. На чём держусь? Скорее всего на сне и вновь вспыхнувшей надежде. Мир пообещал, дал слово, и не важно, что это был сон.

Выход во двор сопровождается косыми взглядами, приглушёнными обсуждениями и тихими подколами. Сколько из мужчин видели моё лицо и смогли оценить привлекательность? «Аравийцы любят хорошеньких, русских женщин, а Аль-Саффар любит их с изощрённой жестокостью», — навязчиво крутится в голове, пригибая ниже к земле.

Перед тем, как войти в казарму, собираюсь с духом несколько минут. Считаю до десяти, потом ещё до десяти, затем снова до десяти. Не могу переступить порог и окунуться в воспоминания. Не представляю, как можно спокойно смотреть на место, где меня тыкали лицом в пах.

— Заходи, тебя никто не тронет, — слышу надменный голос за спиной и ссутуливаюсь сильнее. — Поторопись. Через два часа вернутся мужчины и им не понравится грязь.

Опускаю ниже голову и захожу в душное помещение, где меня хотели унизить, изнасиловать и уничтожить. Сжимаю челюсть, отдающую болью, и стараюсь отогнать ненавистные картинки. Не поворачиваюсь, не поднимаю глаза. Смотреть на мужчин, а тем более на хозяина запрещено.

— Грязь им не нравится, — тихо бубню под нос на родном языке, опускаясь в дальнем углу на сбитые колени и начиная отмывать плевки, вязкую субстанцию и песок. — Если бы не нравилось, не вели бы себя как свиньи.

— Русская? — вздрагиваю, понимая, что надменный тип не ушёл. — Как тебя зовут?

— Вы ошиблись, — говорю на английском, продолжая пялиться в пол. Неужели услышал моё недовольство и оценку проживающих здесь?

— Рабам запрещается врать хозяину, — рычит, делая шаг в мою сторону. — Ты кричала на русском, когда на тебя напали.

— Я знаю много языков, — пытаюсь запутать, произнося фразу на французском.

— В стрессовой ситуации забываются чужие языки, — давит, внимательно сканируя меня, от чего затылок нестерпимо горит. — Остаётся только родной. Так как тебя зовут, русская?

— Не знаю. Мне не сказали.

— Здесь тебе дали имя Амани, но я хочу знать, как тебя звали в другой жизни.

— Ника, — называю имя в другой жизни, где я была любима и счастлива, где у меня был дом, муж и дети, где у меня были родные и семья.

— Как ты попала в рабство? — продолжает допрос младший Аль-Саффар, мой вчерашний спаситель, а то, что это он, у меня не остаётся сомнений. Таже ледяная жёсткость в голосе, от которой хрустит от холода воздух.

— Меня украли, — перехожу на ломанный арабский. К сожалению, за такой короткий срок поставить правильное произношение и расширить запас слов невозможно.

— Шрамы на спине из прошлой жизни, или настоящей? — наше общение больше похоже на допрос, и я вынуждена отвечать, раз раскрыла себя.

— Из прошлой. Следы предательства.

— Что ж, тогда тебе будет проще принять новую участь, — замираю, перестаю дышать. — Я хочу забрать тебя себе, но рабыня не может стать наложницей. После праздника буду просить отца, чтобы тебя перевели в дом удовольствий и поставили моё именное клеймо.

Он уходит, а я обессиленно валюсь на пол. Что же вы за уроды, если клеймите людей как скот? Как-то поинтересовалась у Мира, что он чувствовал, когда убивал. Теперь могу ответить себе сама. Этих тварей я вырезала бы с радостью, и, если мой сон вещий, мне скоро предстоит испытать ликование.

Рассиживаться некогда, надо срочно домывать и спускаться в подвал. Солнце висит краснеющим диском, значит рабочее время скоро подойдёт к концу. Вряд ли сегодня успею замести двор, а сбор и сортировку мусора придётся закончить.

К лежанке приползаю далеко затемно, когда весь дом давно спит. Махмуд сопит в обнимку с моей лепёшкой, защищая её от голодных соседей. Мой герой, моя поддержка.

— Когда Мир придёт за мной, я вытащу тебя отсюда, — шепчу парню, забирая лепёшку и гладя его голове. — Ты будешь свободен. Я позабочусь о тебе.

Улыбаясь принятому решению, пережёвываю ужин и заваливаюсь спать. Муж успеет. Пусть только посмеет не успеть.