Глава 1

— Ну Лёха, ну удружил. Чего ты там своей Кате наговорил, что она меня так подставила? — Я бурчал себе под нос проклятия на голову прапорщика и его подруги — Ну почему, почему это всё со мной происходит⁈

Молодой лейтенант дрых без задних ног на боковом сидении под гул самолета, у его ног валялся рюкзак и опечатанный портфель, с нашими личными делами, а я сидел напротив, проклиная свою судьбу. Летёха был скорее всего с будуна, весь помятый, да и вообще, выглядел не очень-то презентабельно. Обычная полевая форма сидела на его поджаром теле как балетная пачка на корове. Полушерстяной китель был выгоревший на солнце, из-под воротничка виден когда-то белый, а теперь грязно-серый подворотничок. На воротнике — криво посаженные черные петлицы с эмблемами: скрещенный ключ и молоток на фоне шестерни. Офицерские сапоги все в пыли. За свой внешний вид он не особо то и переживал, да и что взять со стройбатовца…

Да, никакого тебе Серега ВДВ или спецназа, как пророчил Лёха, лечу я служить в стройбат. Я, и ещё один понурый парень, которого по каким-то не понятным критерия отодрал себе лейтенант. Остальные бывшие абитуриенты, не поступившие в военное училище, отправились служить в Фергану, в десант.

Что и как происходило в военкомате, что делал Ильич и Лёха, я так толком и не понял. Меня отвели в накопитель сборного пункта, где я и провел больше суток, из которых часов двенадцать просто дрых. Кроватей естественно там ни каких не было, но я вполне удобно устроился на деревянной скамейке, которых в накопителе было полно, и вполне прилично выспался, даже не смотря на отсутствие мягкого матраца и подушки.

Бывшие абитуриенты, с вопросами ко мне не лезли, у всех шестерых настроение было похоронное. Кто-то сидел молча, чуть-ли не со слезами на глазах, другие, видимо найдя в собеседнике родственную душу, наперебой жаловались друг другу на несправедливость приемной комиссии, но самое главное, меня никто не трогал.

Никто не бухал, как это обычно показывают в кино, ни каких толп родственников у ворот не провожало пацанов в армию — на сборном пункте всё было тихо и уныло.

Отправив меня в этот рассадник тоски и печали, Ильич с Лёхой как будто попросту забыли про меня. Увидел я их только на следующий день, когда в накопитель заявились «покупатели».

Это были два лейтенанта, но отличались они друг от друга разительно, как Феррари от Запорожца. Двухметровый амбал в чистенькой и новенькой «афганке», с выглядывавшей из-под куртки тельняшкой, был бодр и весел, ну и этот вот летёха, что сидит сейчас напротив, с мордой лица, как будто ему этот миру же давно стал понятен, и ничего хорошего он от него не ждет.

Нас по очереди дергали в маленький кабинет, расположенный прямо в накопителе, где эти двое с нами и беседовали. Первым, как ни трудно было догадаться, призывников себе отбирал офицер десанта.

Когда наступила моя очередь предстать перед первым покупателем, я зашел в кабинет, и молча уставился на здоровяка, с трудом сдержав рефлекс, назвать себя осужденным, свою фамилию, статью и срок. Я даже потерялся на мгновение, вспоминая как правильно здороваться. Впрочем, лейтенант видимо привык к тупости призывников, и на это не обиделся.

— Сергей Серёгин? Красавец! — Оглядев меня с ног до головы, хохотнул здоровяк — Не морда, а светофор. Тут красная, там жёлтая, а в общем зеленая. С кем подрался-то?

— Упал неудачно — Не стал ничего оригинального придумывать я.

— Ага, упал… мордой об асфальт, и так двенадцать раз. — Снова рассмеялся десантник, но в его голосе явственно послышалось одобрение того, что я не стал жаловаться и оправдываться — Хреново у тебя с координацией тогда выходит боец. Хотя вот тут у тебя категория А1 стоит. Годен к строевой без ограничений. Ошиблись врачи что ли? Куда же ты годен, если ты даже от асфальта отбиться не можешь?

Я взглянул на стол, куда лейтенант тыкал пальцем, и увидел там семь тонких папок личных дел. На каждом из них стоял штамп «годен к службе в СпН/ВДВ» и категория здоровья «А1».

— Асфальт разный бывает — Пожал я плечами — Где мягкий, где твёрдый, ну или как у меня, не на дороге лежащий, а в лопате.

Лейтенант усмехнулся, откинулся на спинку стула и ещё раз внимательно на меня посмотрел. Не на морду уже, а как-то в целом. Будто не призывника перед собой видел, а вещь какую-то, которую примеряют — брать или не брать.

— Драться умеешь? — спросил он неожиданно.

— Не жаловались, — осторожно ответил я.

— Спортом занимался?

— Как все, на физкультуре в школе и в ПТУ — криво усмехнулся я.

Он вздохнул, потом полистал моё личное дело, и поднял на меня удивленный взгляд.

— В школе? На физкультуре? Ну-ну… юморист. Понятно теперь, что у тебя с рожей. Но что не хвастаешься, молодец конечно. Так… Судимостей нет… — пробормотал он. — Характеристика… нормальная. Учился… столяр?

— Столяр, — подтвердил я, так и не поняв, чего это он.

Он закрыл папку, постучал по ней пальцем и вдруг спросил:

— Высоты боишься?

— Нет.

— Плавать умеешь?

— Умею.

— В темноте ориентируешься?

Я пожал плечами.

— Если не в подвале без окон, то ориентируюсь.

Лейтенант хмыкнул.

— Ночью по лесу когда-нибудь ходил?

— Ходил.

Он ещё пару секунд смотрел на меня, потом вдруг махнул рукой.

— Ладно. Иди пока. Позовём.

Я вышел из кабинета и сел на лавку. Остальные смотрели на меня, как на человека, который вернулся с допроса. Я только плечами пожал. Сам не понял, что это вообще было.

Минут через двадцать меня снова вызвали. На этот раз в кабинете сидел только второй лейтенант — тот самый, помятый. Он сидел, развалившись на стуле, пил чай из гранёного стакана и выглядел так, будто ему вообще всё это до лампочки. Он даже голову не сразу поднял, когда я зашёл.

— Фамилия? — спросил он, глядя в личное дело.

Я назвался. Он пролистал бумаги, хмыкнул.

— ПТУ… столяр… Разряд есть?

— Третий.

— Работал по специальности?

— На практике. Окна, двери, мебель, опалубку делали.

Он кивнул.

— С топором и лопатой как обращаешься?

— Продвинутый пользователь. — Выдохнул я — Я столяр, с инструментами обращается умею.

— И пилу править умеешь?

— Умею.

— Если дадут инструмент и скажут за день замаскировать что-нибудь? Чтобы с воздуха не видно было? Сможешь?

Я даже не сразу понял вопрос.

— В смысле?

— Ну, допустим, есть техника. Надо сделать, чтобы её сверху не заметили. Что делать будешь?

Я почесал затылок.

— Ну… сетку натянуть, ветками закидать, землю раскидать, следы затереть… Как-то так.

Он молча кивнул. Потом снова:

— Верёвки вязать умеешь?

— Узлы разные? Умею.

— Скот резал когда ни будь? Барана, свинью, корову? Крови боишься?

— Меня в армию призывают, или на скотобойню рабочим берут? — Удивился я. — Ну допустим приходилось всякую живность под нож пускать. Крови не боюсь. Это вообще зачем вам надо?

Он впервые улыбнулся. Улыбка была короткая и какая-то злая.

— В армии, боец, всё может пригодиться. Особенно тем, кто руками работать умеет. Особенно у нас, в стройбате. И твое дело сейчас просто отвечать на вопросы, а не задавать свои. Понял? — Он закрыл папку, написал что-то на обложке и сказал — Всё. Свободен.

Я вышел из кабинета ещё более озадаченный, чем после десантника. Сижу на лавке и думаю. Один спрашивает про лес ночью, второй — про маскировку и как баранов резать. Может, у них там стройка где-нибудь в тайге, и они себе плотников-охотников набирают?

Через час объявили построение, и нас уже распределили окончательно. Меня и того второго понурого парня забрал этот самый помятый лейтенант стройбата. Большинство бывших абитуриентов, глядя на нас двоих, даже духом воспряли, на лицах появились робкие улыбки, а при взгляде на нас — жалость. Они в ВДВ попали, а не в стройбат, уже есть повод для радости, оказывается, не всё у них так плохо, как могло бы быть. Мой собрат по несчастью, парень с именем Максим, казалось сейчас зубы сотрет, от того как он сжимал челюсть. Аж скулы побледнели, но надо отдать ему должное, никого просить и умолять о том, чтобы его перевели в другую команду, он не стал. Только всё равно видно было, что такой поворот событий для парня огромнейший стресс, и жуткая несправедливость.

— Ну давай Серега, пока, служи хорошо, не подведи меня. — Перед самым отъездом из сборного пункта, когда нас грузили в потрепанный УАЗик, из своей норы наконец-то выполз Ильич. — Я сделал всё что мог, дальше всё от тебя зависит.

Вид у подполковника тоже был — краше в гроб кладут. Синяки под глазами, опухший, перегар как у дракона, глаза красные. Не спал толком бедолага, отмечал, наверное, что избавился от проблемы в моем лице. Лёха, который держался за его спиной, тоже смотрелся не лучше.

— Да, повезло тебе Серёга. — Поддержал своего начальника прапорщик. — Не каждому в этой части служить выпадает, это как лотерейный билет вытащить. Тяжело тебе правда там будет, с твоим-то характером.

— Вы чего, издеваетесь? — Начал тихо звереть я. Они с чем меня поздравляют, что на два года меня на каторгу отправили? В стройбат? — Вы это везением называете?

— Ничего, ты парень крепкий, втянешься — Отмахнулся Ильич — Понятно, что будет не просто, это всё же не мотострелки какие-нибудь, это куда как серьёзнее, и я рад, что ты это осознаешь и понимаешь. Через два года другим человеком вернёшься. Настоящим мужиком.

— Да ну вас к чёрту! — С трудом сдерживаясь, чтобы не врезать по этим пропитым рожам, выдохнул я. — Спасибо и низкий вам поклон. Помогли от всей души, век вам благодарен буду!

— Ладно, сочтемся. Не благодари. — не понял моего тона Ильич, и хлопнул меня по плечу — Беги давай. Покупатель твой тебя уже заждался.

И вот теперь я лечу в пассажирском отсеке АН-12, проклиная свою судьбу и друзей военных, которым снова доверился и которые снова меня подвели.

Самолёт гудел так, что разговаривать можно было только крича или наклонившись близко к собеседнику. Внутри пахло керосином, металлом, пылью и чем-то ещё, военным, специфическим. Мы сидели на боковых лавках, спиной к борту. Посередине — какие-то ящики, тюки, брезент, сетки. Настоящий грузовик, только с крыльями.

Лейтенант напротив спал, уронив голову на грудь. Его качало на турбулентности, но он даже не просыпался. Видно, человек умел спать где угодно.

Максим сидел рядом со мной, молчал. Он с самого сборного пункта почти не разговаривал. Только один раз спросил:

— Ты откуда?

— Из области, — ответил я.

— Понятно, — сказал он и замолчал.

И всё. Больше мы почти не говорили. Каждый переваривал своё.

Я сидел, смотрел на спящего лейтенанта и думал, что жизнь у меня какая-то странная. Куда ни поверни — всё равно куда-то не туда заносит. Хотел же просто тихо жить, работать… И вроде же всё почти сделал, чтобы прошлую жизнь не повторить, ан нет, хрен тебе Серёга. Даже в кабинете у Ильича, когда он мне про службу говорил, я думал, что армия — это может и не плохо вовсе. Ага. Не плохо… Стройбат. Даже слово само по себе звучало как приговор.

Я представлял себе какие-нибудь бесконечные стройки, грязь по колено, бетон, лопата, лом, холод, снег и дождь, дедовщина, наряды, и два года этой каторги. И всё благодаря этим двум военным благодетелям — Ильичу и Лёхе.

«Повезло тебе, Серёга… Лотерейный билет…»

Я аж зубами скрипнул. Вот бы сейчас снять с них погоны со звездами, сюда, на эту лавку, рядом со мной посадить, и спросить, повезло им или нет.

Самолёт слегка тряхнуло, где-то что-то лязгнуло. Лейтенант напротив открыл глаза, мутно посмотрел вокруг, достал флягу, сделал глоток, поморщился и протянул мне.

— Будешь?

Я понюхал. Вода. Тёплая, с привкусом алюминия.

— Буду.

Я сделал пару глотков и вернул флягу. Он ещё немного посидел, посмотрел на нас с Максимом, потом сказал:

— Чего с кислыми мордами сидите? В стройбат попали, не на Колыму.

Мы с Максимом переглянулись, но промолчали. Лейтенант усмехнулся.

— Думаете, копать будете с утра до вечера?

— А что, нет? — не удержался я.

Он посмотрел на меня внимательно. Не так, как раньше — лениво, а как-то очень внимательно. Потом снова стал обычным помятым летёхой и издевательски усмехнулся.

— А херли вы хотели бойцы? В хлеборезке отсидеться? Будете, и не только копать — сказал он. — У нас как в ВДВ, никто кроме нас.

И снова закрыл глаза. Засранец… ещё и злорадствует, падла! Я медленно выдохнул, сдерживаясь. Привыкай Серега, теперь тебе с такими моральными уродами два года служить… В какой-то момент я поймал себя на мысли, что злость постепенно уходит, а вместо неё приходит какая-то пустота. Вот как будто ты долго-долго ругался, злился, сопротивлялся, а потом понял — бесполезно. Всё равно будет так, как будет.

Я прислонился затылком к холодному борту самолёта, закрыл глаза и начал думать уже не про Ильича и не про стройбат. Я думал, что, может, и правда через два года вернусь другим человеком. Только вот каким…

Максим, сидевший рядом, вдруг ткнул меня в плечо, и наклонившись к самому моему уху, зашептал, почти не открывая рта, чтобы лейтенант не услышал:

— Слушай… а тебе не кажется, что это какой-то странный стройбат?

— В смысле? — так же тихо ответил я.

— Ну не знаю… — он пожал плечами. — Меня он спрашивали не про стройку. Про мои разряды по спортивному ориентированию и стрельбе… И этот лейтенант… он на стройбатовца не похож.

Я посмотрел на спящего напротив офицера. Помятый китель. Кривые петлицы. Пыльные сапоги. Небритая морда. Спит в самолёте, как мешок с картошкой.

— Похож, — сказал я. — Очень даже похож.

Максим вздохнул.

— Я видел, как второй лейтенант, вдвшник, с ним разговаривал. Как будто они хорошие знакомые. Причем наш летёха с десантным даже как-то свысока общался, чуть ли не пренебрежительно. А должно быть наоборот. Стройбатевцев ВДВ за людей не считают. Другой бы на его месте давно бы в жбан получил. Не вяжется чего-то.

А я ещё раз посмотрел на лейтенанта. Хрен его знает… Может просто храброй воды лейтенант выпил, а десантник его пожалел? Может действительно давно знакомы, и какие-то терки у них между собой? Да и не всё ли равно? Для нас с Максимом это ничего не меняет.

А может зря мы переживаем? Ну стройбат и стройбат. И там люди живут. Отслужим, вернёмся. Не война же.

Самолёт начал снижаться плавно, почти незаметно. Только по двигателям стало понятно — режим поменялся, гул стал ниже, тяжелее. Потом выпустили шасси, самолёт слегка завибрировал, и лейтенант сразу проснулся, будто его кто-то толкнул. Он сел ровно, потёр лицо ладонями, посмотрел в иллюминатор.

— Подлетаем, — сказал он. — Сейчас Ташкент будет.

Я тоже попытался что-то разглядеть в маленький круглый иллюминатор. Внизу сначала была какая-то жёлтая равнина, потом появились зелёные полосы, дороги, дома. Всё выглядело плоским, выжженным, каким-то пыльным даже с высоты.

Самолёт зашёл на посадку, тряхнуло, колёса ударились о бетон, нас всех чуть подбросило на ремнях. АН-12 пробежал по полосе, загудел реверсом и постепенно остановился.

Когда открыли заднюю рампу, в самолёт сразу потянуло жарким воздухом. Не просто тёплым — именно жарким, сухим, с запахом пыли и дыма и солярки. После самолётного воздуха это чувствовалось сразу.

— Выгружаемся, — сказал лейтенант и первым пошёл к выходу.

Мы спустились по рампе на бетон. Солнце било сверху так, что глаза сразу заслезились. На аэродроме стояли такие же транспортники, вертолёты, рядом ездили топливозаправщики, солдаты таскали какие-то ящики.

— Тузель, — сказал лейтенант, закуривая. — Запоминайте. Вам тут ещё ни раз придётся побывать. Кидайте свои мешки на бетон и сами приземляйтесь, подождать транспорт придётся.

Я ничего не ответил. Мне было не до географии. Я стоял с сумкой, смотрел по сторонам и пытался понять, куда меня вообще занесло. Жара стояла такая, что казалось, воздух можно руками трогать.

Ждали мы минут тридцать. За это время к самолету успел подьехать бортовой Урал, в который с десяток солдат начали перетаскивать груз, привезенный на самолете. В выцвитших хбешках, худые и загорелые до черноты парни, походили на рабов с кой-то бразильской плантации.

Через полчаса, когда я уже начал плавиться на солнце как пластилин, к самолету подкатил пыльный УАЗик. Лейтенант молча махнул нам рукой и сел впереди рядом с водителем, мы с Максимом устрлились сзади. Машина выехала с территории аэродрома и поехала по дороге.

Мы глядели по сторонам, будто попали в новый для себя мир. Странные, не привычные дома, беленные тополя, саманные заборы, люди в халатах, арыки, сады, поля… УАЗик уверенно двигался сначала через город, а потом свернул куда-то в сторону гор, которые с каждым пройденным километром становились всё ближе и выше. Максим всё время молчал. Я тоже. Только иногда мы переглядывались, как два человека, которых куда-то везут, а куда — толком не говорят.